Мацько извивался и стонал от боли, но засовывал пальцы все глубже в рану, пока не ухватил крепко какой-то твердый предмет; наконец он рванул его и вытащил из раны.
– О Господи!
– Вытащили? – спросил Збышко.
– Да. Прямо холодный пот прошиб. Ну а все-таки вытащил, погляди-ка!
И он показал Збышку продолговатый острый обломок, отколовшийся от плохо окованного жала стрелы и несколько месяцев сидевший у старика в теле.
– Хвала Богу и королеве Ядвиге! Теперь будете здоровы.
– Может, и полегче мне, но только страх как болит, – сказал Мацько, выдавливая нарыв, из которого обильно потекла кровь с гноем. – Коли станет во мне меньше этой пакости, так и боль отпустит. Ягенка говорила, что теперь надо смазать рану бобровой струей.
– Завтра же пойдем за бобром.
Утром Мацьку стало гораздо лучше. Он спал допоздна, а проснувшись, велел, чтобы ему подали поесть. На медвежье сало старик уже смотреть не мог, зато ему разбили на сковороде два десятка яиц – больше Ягенка не дала из осторожности. Мацько с жадностью съел яичницу и полкаравая хлеба, запил жбаном пива, развеселился и велел звать Зыха.
Збышко послал за соседом одного из своих турок, подаренных Завишей; Зых вскочил на коня и примчался после полудня, когда Збышко с Ягенкой собирались к Одстаянному озерцу за бобрами. Сперва старики за чарой меда смеялись, шутили и пели песни, а там заговорили о детях и давай расхваливать каждый своего.
– Ну и молодец же у меня Збышко! – говорил Мацько. – Другого такого на всем свете не сыщешь. И храбёр, и быстр, как рысь, и ловок. Да вы знаете, когда его вели в Кракове на казнь, так девушки в окнах вопили, точно кто их сзади шилом колол, да какие девушки – дочки рыцарей да каштелянов, а о всяких там красавицах горожанках и говорить нечего.
– Хоть они и каштелянские дочки и красавицы, а не лучше моей Ягенки! – отрезал Зых из Згожелиц.
– А разве я говорю, что лучше? Милей Ягенки, пожалуй, и не сыщешь.
– Я про Збышка тоже ничего худого сказать не могу: самострел натягивает без рукояти!..
– И медведя один пригвоздит к земле. Видали, как он его рубанул? Отхватил всю голову с лапой.
– Голову отхватил, а вот к земле не один пригвоздил. Ягенка ему помогла.
– Ягенка?.. Он мне об этом ничего не говорил.
– Он Ягенке обещал не говорить… Срам ведь девке ночью одной по лесу ходить. Ну а мне она тотчас рассказала, как все было. Другие рады соврать, а она от меня не таится. Сказать по правде, и я не обрадовался, кто ж их там знает… Хотел прикрикнуть на нее, а она мне вот что сказала: «Коли я сама девичьей чести не уберегу, так и вам, батюшка, ее не уберечь, да вы не бойтесь, Збышко тоже знает, какова она, рыцарская честь».
– Это верно. Ведь и сегодня они одни пошли.
– Но домой-то вернутся к вечеру. А лукавый ночью больше всего искушает, да и девке стыдиться нечего, потому темно.
Мацько на минуту задумался, а потом сказал как будто про себя:
– И все-таки льнут они друг к дружке…
– Эх! Кабы он другой не обещался.
– Да ведь вы знаете, это только рыцарский обычай такой… Коли нет у молодого рыцаря госпожи, так его считают простачком… Посулил ей Збышко павлиньи чубы, поклялся в том рыцарской честью, ну и должен содрать их у немцев с голов. Да и Лихтенштейна ему надо одолеть, а от прочих обетов аббат может его освободить.
– Аббат не нынче-завтра приедет…
– Вы думаете? – спросил Мацько, а потом продолжал: – Какая цена всем этим обетам, коли Юранд напрямик ему сказал, что не отдаст за него девку! То ли он другому ее обещал, то ли Богу обрек, я того не знаю, но только напрямик сказал, что не отдаст…
– Я вам говорил, что аббат любит Ягенку, как родную. Последний раз он сказал ей: «Родня у меня только по женскому колену, но помру я, так полны колени добра не у нее, а у тебя будут».
Мацько поглядел на него тревожно, даже подозрительно, и, помолчав с минуту времени, сказал:
– Нас-то не обидьте…
– За Ягенкой я дам Мочидолы, – ответил Зых.
– Теперь же?
– Теперь же. Другой я бы не дал, а ей отдам.
– Половина Богданца и так Збышка, а коли даст Бог здоровья, я наведу тут порядок, подниму хозяйство. Вот по сердцу ли вам Збышко?
Зых заморгал глазами и сказал:
– Хуже всего то, что Ягенка, как кто помянет его, так к стенке и отвернется.
– А когда вы других поминаете?
– Как других поминаю, она только прыскает и говорит: «Еще чего выдумали?»
– Вот видите. Бог даст, с такой девушкой Збышко забудет другую. Я уж старик, и то забыл бы… Меду выпьете?
– Выпью.
