Не успел он сказать, что сам сходит за ними, как она, словно серна, помчалась назад и через минуту исчезла из виду. Збышко ждал, ждал и стал удивляться, что это ее так долго нет.
– Верно, растеряла стрелы и ищет их, – сказал он сам себе, – а все-таки надо пойти поглядеть, не случилось ли чего с нею…
Однако не успел он сделать и двух шагов, как перед ним появилась Ягенка с самострелом в руке, смеющаяся, румяная и с бобром за плечами.
– Господи! – воскликнул Збышко. – Да как же ты его добыла?
– Как? Влезла в воду – вот и вся недолга! Мне не впервой, а тебя я не хотела пустить, ты ведь не знаешь, куда надо плыть, так тебя трясина и засосала бы.
– А я ждал тебя тут, как дурак! Хитрая ты девчонка.
– Что же мне было делать? Раздеваться, что ли, при тебе?
– Так ты и стрелы не забыла?
– Нет, это я только хотела, чтобы ты отошел от берега.
– Так, так! Ну а пойди я следом за тобой, то-то бы диво увидал. Было бы на что поглядеть!
– Замолчи!..
– Ей-ей, я уже шел к тебе.
– Замолчи!..
Через минуту, желая, видно, переменить разговор, она сказала:
– Выжми мне косу, а то вся спина от нее мокрая.
Збышко одной рукой взялся за косу поближе к голове, а другой стал выжимать ее.
– Лучше было бы расплести ее, – говорил он при этом, – ветер тотчас и высушил бы.
Но Ягенка не хотела расплетать косу, потому что им снова приходилось продираться сквозь заросли. Збышко закинул теперь за спину бобра, а Ягенка пошла впереди.
– Теперь Мацько скоро выздоровеет, – сказала она, – потому для ран нет ничего лучше, как пить медвежье сало, а рану смазывать бобровой струей. Недельки через две сможет сесть на коня.
– Дай-то Бог! – сказал Збышко. – Жду не дождусь, когда он выздоровеет, – больного бросить нельзя, а сидеть мне здесь невмоготу.
– Невмоготу? – переспросила Ягенка. – Отчего же?
– Разве Зых ничего не говорил тебе про Данусю?
– Да нет, говорил… Я знаю, знаю… она тебя покрывалом накрыла… Он говорил мне еще, что всякий рыцарь дает обет… служить своей госпоже…. Но он говорил, что это пустое… все эти обеты… и женатые дают обет служить какой-нибудь госпоже. А эта Дануся, Збышко, кто она, скажи мне?.. Кто она, эта Дануся?
И, подойдя ближе к Збышку, она в страшной тревоге устремила на него глаза, он же, не обратив на это никакого внимания, ответил:
– Она и моя госпожа, и возлюбленная моя. Никому я про это не говорил, а тебе, как сестре родной, скажу, потому что мы с малых лет знаем друг дружку. За тридевять земель, в тридесятое царство пошел бы я за нею, хоть к немцам, хоть к татарам, потому другой такой нет на всем белом свете. Пускай дядя остается в Богданце, а я к ней поеду… Что мне без нее Богданец, что достатки, что стада, что богатства аббата! Сяду я на коня и уеду зимой и, клянусь Богом, исполню все, что обещал ей, разве только раньше сам сложу голову.
– Я не знала об этом… – глухо сказала Ягенка.
Збышко тогда стал ей рассказывать о том, как встретил в Тынце Данусю и как тотчас дал ей обет, о том, что случилось после, – как сидел в темнице, как спасла его Дануся, как Юранд ему отказал, и как прощались они, и как тоскует он без нее, и как радуется, что после выздоровления Мацька уедет к своей возлюбленной, чтобы исполнить все, что ей обещал. Он оборвал свой рассказ, завидев слугу с лошадьми, который поджидал их на лесной опушке.
Ягенка вскочила на коня и сразу же стала прощаться со Збышком.
– Пускай конюх едет следом за тобою с бобром, а я возвращаюсь в Згожелицы.
– Ты не поедешь в Богданец? Да ведь Зых у нас.
– Нет. Батюшка сказал мне, что вернется домой.
– Ну, тогда спасибо тебе за бобра.
– Прощай…
И через минуту Ягенка осталась одна. Она ехала домой через заросли вереска и первое время все оглядывалась на Збышка, а когда он скрылся наконец за деревьями, закрыла рукою глаза, словно прячась от солнца.
Но скоро крупные слезы покатились из-под руки по ее щекам и закапали на седло и на гриву коня.
После разговора со Збышком Ягенка три дня не показывалась в Богданце и только на четвертый день прискакала с вестью, что в Згожелицы приехал аббат. Мацько встревожился. Правда, у него было на что выкупить Богданец, старик даже подсчитал, что останутся деньги на то, чтобы поселить в деревне новых мужиков и развести скот, да и на другие хозяйственные нужды хватит; однако многое в этом деле зависело от богатого родственника, который мог, например, забрать поселенных им мужиков, но мог и оставить их Мацьку и тем самым увеличить цену его владений.
Поэтому Мацько стал выспрашивать у Ягенки, в каком расположении духа приехал аббат – веселый или хмурый, что говорил про них и когда заедет в Богданец. Девушка толково отвечала на вопросы старика, стараясь ободрить его и успокоить.
Она сказала Мацьку, что аббат приехал здоровый и веселый, с большой свитой, в которой, кроме вооруженных слуг, было несколько странствующих причетников и песенников, что сейчас он распевает с Зыхом и с удовольствием слушает не только духовные, но и светские песни. Она заметила, что аббат с искренним участием расспрашивал про Мацька и жадно слушал рассказы Зыха о приключениях Збышка в Кракове.
