Маленькая лампа догорала на столе, покрытом ковром, миски и остатки еды с которого не было времени убрать. Свора охотничьих собак блуждала, ища кости и грызясь, не в состоянии расцепиться, из-за каждой найденной.
Молодой человек, нахмурив брови, посмотрел с коня на это ночное поле боя и вздохнул, а потом весь затрясся.
Ехали они далее к другим палаткам. В одной стоял в монашеской рясе старичок монах и на чётках молился. Посмотрел он на едущих и равнодушно отвернулся.
Наконец ведущий слуга указал на один шатёр и спешился. Младшему пришлось подать руку, по той причине, что своими силами уставший слезть не мог, а потом закачался, едва удержавшись на ногах. Перед указанным шатром была вбита хоругвь с ключом на красном поле. Пробуждённые кнехты уже сновали. Начали шептаться с ними, а один, приоткрыв ограду, проскользнул в шатёр.
Через немного времени отвратительная голова, прокажённая, покрытая пятнами, посмотрела и скрылась.
Прибывший путешественник, опёршись на вбитый дубовый столб, с закрытыми глазами, казалось, отдыхал. Это продолжалось недолго, потому что та же самая голова, но с ней и вся фигура казначея Мерхейма показались из шатра.
Он казался очень изумлённым, всматриваясь в прибывшего, на лице которого рисовалась тихая печаль и стыд.
– Офка! – воскликнул казначей. – Верить ли мне своим глазам?
Юноша положил на уста палец и спешно вошёл в шатёр за казначеем.
– Что же с тобой случилось? Что-то достала? Где мать? Откуда едешь? Для чего это переодевание? Ты была в их лагере?
Один за другим начал бросать вопросы Мерхейм.
– Что это? – добавил в конце. – Почему же сбежала?
– Я еду прямо из лагеря Ягайлы, в который я попала, – воскликнула переодетая Офка. – Застрял во мне последний разговор. Я хотела быть Юдифью, а стала между тем оруженосцем при короле.
– При короле! – повторил казначей. – Ты героиня! Говори! Говори… что видела? С чем же едешь?
– Последняя вещь, которую я видела – это был наш позор и поражение! – воскликнула Офка. – Захвачен Гилгенбург, разграблен! Сожжён! Потоки крови лились, кучи трупов погребал огонь, набрали тысячи пленников.
Мерхейм отступил, напуганный.
– Этого не может быть! Гилгенбург! Укреплённый, на озере, укреплённый так сильно…
– Взяли его за два часа! – воскликнула Офка. – Напали, как саранча, сейчас это куча щебня! Войску никто не приказывал штурм; оно пришло стать лагерем, добровольцы побежали; отзывали, не помогли приказы короля; как сумасшедшие, лезли они на стены, падали с них, по трупам теснили других: не помогли пушки, кипяток, камни. Взяли голыми руками тевтонский замок! Что же будет, когда на другие пушками и всей силой напасть захотят?
Казначей стоял в молчании, бледный, а его лицо морщилось невыразимым гневом и болью.
– Гилгенбург взят! Гилгенбург сожжён! – бормотал он тихо.
– Я покинула двор, короля, всё, чтобы принести вам предупреждение.
– А венгерские господа? А объявление войны Сигизмунда? – прервал Мерхейм. – Ведь ему письмо принесли?
– Да, и за занавесью я слышала, что говорил Фрич, – ответила Офка, – кланялся королю, подтверждая, что никакой войны не начнёт, что бояться нечего, что речь шла о получении денег для Сигизунда, а не о деле Ордена.
– Подлый предатель! – крикнул Мерхейм. – Мы читали это в очах Шибора, ненавидят Орден.
– А завербованные чехи идут с ними? – спросил казначей.
– Как на самых верных и самых сильный рассчитывают там на них, а Сарновский одним из командиров.
Усмехнулся казначей.
– Какие же у них силы? – спросил он.
– Кто же их посчитает? Тысячи, тысячи… бесконечное множество, полков не счесть, хоругвей, как звёзд на небе. Тьма, туча; я не знаю.
– Языческая дичь! – бормотал Мерхейм.
– Вы ошибаетесь, – грустно прервала Офка, – не знаю, что в их сердце, но на устах бесконечные молитвы. Несколько дней назад всё рыцарство шло на исповедь и к алтарю. Король ежедневно сперва слушает мессы. Первой в лагере разбивают часовню, последней её сворачивают…
– Фарисеи! – воскликнул казначей. – Они делают это для того, чтобы мир им язычеством в глаза не бросал. Кто же этому поверит?
Он глубоко задумался.
Девушка, утомлённая и путешествием и рассказом, побледнела и должна была опереться о столб шатра. Заметил это казначей.
– Иди, – сказал он, – отдохни, в замке есть сестра Гертруда, зайдёшь к ней, найдёшь её при инфирмерии.
Офка послушно медленно вышла из шатра и пешком пошла к замку. День уже был белый, поэтому она прикрыла себе лицо, дабы не узнали снующие кнехты. Так она попала через ворота на двор замка, осмотрела его и, спросив того, что её сопровождал, об инфирмерии, пошла к указанным дверям.
Жилище сестры Гертруды было ещё закрыто, нужно было стучать в заклёпанные двери, прежде чем их отворили. Сперва открылось зарешечённое оконце в дверях, в нём показалось жёлтое лицо с чёрными глазами, заворчало что-то, увидев мужчину, и через мгновение отворило двери, ругаясь и брюзжа.
Несколько слов, нашёптанных на ухо, смягчили сестру Гертруду, которая большими глазами смотрела на прибывшего, и молча указала на дверь.
