После двух лестниц они вошли в тёмную сводчатую палату. В глубине её стояло ложе, покрытое бедным постельным бельём, с крестом на нём и образом Н. Ранны. На столе у одного окна ножницы, холст, обрезки сукна и разного тряпья лежали кучей. Напротив – низкая печь из зелёных плиток, на тонких ножках, заставлена был горшками, стеклянными банками и тарелками. Несколько бутылок, заткнутых обрезками материи, стояло на полу. Из открытого шкафа при той же стене были видны ящики с травами и лекарствами. Беспорядок и запущенность господствовали в убогой комнатке.
Сестра Гертруда в белой рясе с полукрестом, стоящая перед Офкой, была женщиной лет пятидесяти, а по лицу, движениям и фигуре больше похожа на мужчину, чем на женщину. Лицо пожелтевшее, сморщенное, было покрыто тёмными редкими волосами и бородавками, в устах что-то неприятное, злобное, на лбу морщины, брови длинные, тёмные, как одна полоса над глазами, делали её похожей на тех ведьм, о которых люди в сказках рассказывают.
Офка, не говоря ничего, искала глазами, куда бы сесть.
– Дайте мне, где отдохнуть, потому что падаю, – сказала она, – не знаю сколько миль сделала на коне, ничего ни ев.
– А что же тебя несло? Что? И это ещё безбожно переодетой, – гневливым голосом воскликнула Гертруда, подсовывая ей деревянный табурет.
– Вы сестра Ордена и спрашиваете? А что другое могло меня привести, если ни его дела?
Посмотрели друг на друга.
– Ты-то слишком молодая для такой службы! – пробормотала сестра. – У тебя в голове горит!
– Не учите меня, прошу, а примите! – быстро воскликнула девушка. – Зло или добро то, что я сделала – моё дело, а ваше, как приказал казначей, дать мне удобно отдохнуть.
– Удобно?? – начала трясти головой и думать. – Не бойся, здесь я тебя не оставлю, у меня для таких места нет.
Офка грустно усмехнулась.
– Сестра Гертруда, будьте же по вежливей, ибо когда я в Торунь вернусь, а вы у матери спросите бальзам или маслица, то вам не пришлю.
– Что? У какой матери?
– Я дочка Носковой!
Сестра Гертруда внимательней начала к ней присматриваться.
– И ты пустилась в такое время на такие приключения? Что же тебе дома плохо было?
– Сестра Гертруда! – отозвалась Офка. – Дай поесть, пить и отдохнуть, а потом тебе расскажу всё!
Той восхитительной улыбкой и речью, которыми очаровывала кого хотела, Офка смягчила сестру Гертруду. Она поворчала ещё и взяла ключи.
– Где-нибудь недалеко от себя дайте мне уголок.
– Найдётся, найдётся.
Затем снова нужно было взойти по ступенькам и в коридоре искать дверь в комнату, которая, как келья монастыря, но чистой и свежей выглядела. Была в ней кроватка, стол, жбанек, миска, а из окна вид на лагерь крестоносцев, который начинал быть шумным.
Офка разделась как можно живее, и упала на ложе. Гертруда посмотрела, закрыла её на ключ и ушла. Мерхейм спешил в шатёр магистра, который только что надев одежду, цепь и все знаки своего достоинства, собирался созывать совет. У шатра стоял тот самый несчастный Корбач, опираясь на длинную палку и с очень мрачным лицом. По казначею Ульрих догадался о плохой вести, и только что какую-то плохую получил он, затрясся и встал, подстерегая его, ожидая уже то, что предчувствовал.
– Что несёте? Плохое? Не правда ли? – сказал он голосом, полным гордости и иронии.
– Ещё нет ничего такого плохого, чтобы магистр Ордена имел право сетовать. То, что произошло, должно быть только стимулом… Гилгенбург взят и сожжён.
Магистр, казалось, не почувствовал важности новости, либо её не понял: он стоял, не делая знаков от себя.
– Говори дальше, – сказал он.
– Ягайло идёт на другие замки и опустошает нашу страну.
– Я это знаю.
– Сигизмунд предал.
– Я об этом догадался, деньгами покупают обычно только новых врагов.
– Одной рукой подали письмо с объявлением войны, а другую ладонь с залогом мира.
– Что же ещё?
– Этого достаточно, чтобы действовать, дабы выйти из той бездеятельности, в которой находимся.
– Ты прав, господин казначей, – сказал Ульрих, – мы не хотели мира, следовательно, мы должны вести войну.
– Не стоя и не дожидаясь.
– Мы сегодня идём, – отозвался магистр, – мы заступим ему дорогу: в будущем решится судьба.
– Я не сомневаюсь в ней! – воскликнул Мерхейм.
– И я! За малым исключением, Орден, как один муж, вымолвил: война! Бог его только мог вдохновить. Поэтому меня не мучает взятие Гилгенбурга и предательство Сигизмунда. Орден можно измучить, но убить его не сможет никто. Он возродился бы в другой одежде, с другим знаком, под другим девизом… с тем же духом. Орден – бессмертен. Мы можем все пасть, он – никогда.
– Аминь, – шепнул казначей.
– Кто привёз вам эти вести?
Мерхейм подошёл ближе и начал потихоньку говорить. Лицо магистра помрачнело, он не сказал ни слова; он с некоторым отвращением слушал таинственную повесть, которая, очевидно, была ему неприятна. Мерхейм говорил с горячностью: он принимал это холодно.
– Это не мои дела, – закончил он, – я вождь, я солдат, я не знаю ничего другого. Иду, сражаюсь, а Бог делает со мной, что захочет. Для меня решает оружие.
– Не всегда, – прошептал Мерхейм, – иногда песчинка…
