Ян из Тарнова приблизился к его уху.
– Наисветлейший пане, все вас умоляют, поспешите встать во главе нас. Крестоносцы уже готовы, а не годится, чтобы они ударили первыми.
– Мне ещё больше не годится уйти без благословения, – ответил король. – Не пойду! Не пойду!
Казалось, что ксендз Бартош, как бы намеренно, очень медленно читал мессу, очень медленно выговаривал каждое слово, медленно поворачивался, задумывался и останавливался, молясь духом. Ягайло тоже, склонившись, бил себя в грудь и стонал, будто исповедовался в грехах, хотя этого же утра исповедь уже отбывал.
В конце концов король встал.
Дворня уже держала приготовленные доспехи. Мрачный, как всегда, но дивно спокойный, последовал он из часовни к кустам, в которых ему поспешно приготовили место, чтобы вооружиться. Король имел на себе кафтан, суконные брюки, только доспехи отсутствовали. Оруженосцы немедленно бросились одевать ремешки и пряжки.
Доспехи на этот день были приготовлены лёгкие, но из самой лучшей стали и позолоченые. В центре их блестел крест. Нагрудники, наколенники, наплечники – всё было одинаково, предивной и красивой работы, ибо рыцарь должен идти в бой, как на самый великий праздник, а там, где жертвуется кровь и жизнь за дело, Богу милое, дорогое сердцу, каждый день празднует своё священство, день жертвы, к которой приступает в белом облачении.
Также всё, что окружало короля, блестело, надев самое дорогое снаряжение. На щитах были видны старые родовые знаки: Топор, Лелива, Подковы Ястжебцов, Грифоны Яксов, кровавые Наленчи, Розы, Стрелы и Лемехи. Так же на шлемах поднимались для того, чтобы видны были издалека, солдатские гербовые эмблемы: Коршуны Ястжебцов, Перья, Трубы, Грифоны. Некоторые из них, золочёные, празднично сверкали, иные были покрыты чёрной позолотой, другие, разукрашенные разными цветами, служили за хоругви и как хоругви их следовало охранять. На некоторых блестели рыцарские пояса, другие их ещё должны были заработать. На панцирях повесили кто что имел подороже: реликварий, образ, цепь, крест, так как никто по причине безопасности достоинства не скрывал, но, скорее, как можно красивее хотел выступить. Некоторые поддевали старые железные кольчуги от стоп до головы и брали лёгкие щиты, дабы легче им было сражаться с неприятелем на турнире; иные имели даже коней, устланных бронёй, потому что коня каждый берёг, как себя.
Так, в стальных накидках и налобниках шли румаки и фыркали, чувствуя бой, потому что солдатский конь загорался, как и он, в битве, и не раз кусал неприятельского, когда подбегал.
Столько различных доспехов было, почти как людей, каждый одевался как хотел и мог, сам о своей безопасности заботясь, и копьё себе, но древка лёгкого и мощного, выбирал. Некоторые имели луки на спине и стрелы, иные по обеим сторонам седла – мечи простые и кривые. Щиты были плоские и рябые, железные и кожаные, не хуже их.
Для короля стояло несколько готовых коней. Шишака ещё не надевая, сел Ягайло, не глядя, на первого, что попался, и поехал.
Один из придворных нёс шлем, бегом, другой, Збигнев Чайка, – позолоченное королевское копьё.
В свите короля с малым панским флажком ехал Николай Моравиц из Конужовки Повала. Остались при нём Земовит Мазовецкий, муж сестры, князь Федко и Сигизмунд Корыбут, племянники, подканцлер Николай, Збышек из Олесницы Дубно, Ян Мужик, чех Жолава и много коморников.
Витольда уже нельзя было удержать, так как, сменяя коней, он неустанно объезжал строй.
Ему и многим другим казалось всё потерянным; войску ещё не дали сигнал, король тянулся, и в любую минуту крестоносцы могли ударить; Ягайло, между тем, ехал на холм, откуда всю область, занятую войсками, видно было достаточно хорошо. Справа застряли у зарослей разноцветные литовские и русские хоруговки, которые были выдвинуты вперёд больше других.
По лицам панов рады и Зиндрама Машковского было видно, как тревожились задержкой; но Ягайлу ничем к поспешности склонить было нельзя. Он ехал медленно и как бы с равнодушием, уверенный в победе, со временем вовсе не считаясь. Всё больше ударяли ему в уши срочные просьбы командующих: казалось, он их не слышит.
Когда это происходило, хоругвь, сложенная из трёхсот наёмных чехов, стояла, передвинутая в тыл. Тут, как раз за нею, держались под стражей тевтонские пленные, между которыми Брохоцкий приказал поместить Офку, а за нею пошёл ксендз Ян. Оттого что девушке добавили для стражи старого солдата, у которого под Дубровном была раздавлена камнем рука, пущенным со стен, ксендз Ян, который не мог, не хотел теперь её упрекать, поглядывая издали на готовящееся войско, горячо начал молиться. Его глаза от этого зрелища подготовки к битве оторваться не могли. Во всём лагере, казалось, господствовал один дух: рвался солдат, стремились нетерпеливо кони, а ветер, дующий с тыла, хоругви направлял вперёд, как бы ими указывал дорогу к походу.
Королевские трубачи стояли готовые, держа у рта свои трубы, а знака не давали. Из лагеря крестоносцев также ничего не было слышно, кроме хруста доспехов и ржания коней.
