У немецких герольдов на лицах была спесь и был виден в них гнев, с которым они шли, гордость и какое-то презрение. Также, не очень низкий поклон отдавши королю, тот, что нёс щит с императорским орлом, начал говорить по-немецки. Ян Мужик, который понимал этот язык, должен был переводить его Ягайле.
– Наисветлейший король! – сказал императорский герольд. – Великий магистр прусский, Ульрих, тебе и брату твоему шлёт через нас, своих герольдов, эти вот два меча в помощь в приближающейся битве, чтобы, взяв их, живей выступил со своими людьми, не затягивая, в бой. Не прячьтесь в этих рощах и зарослях, мы просим на открытое поле.
Ежели вашему королевскому величеству места мало для развёртывания своих сил, великий магистр готов немного уступить, лишь бы ускорить сражение. Он предоставляет выбор места, станьте там, где понравится, только бы не задерживать битвы.
Во время, когда герольд это говорил, а Мужик переводил, видно, намеренно крестоносное войско немного сдвинулось и дало более свободное поле напротив стоящему, на расстоянии малого выстрела войску.
Действительно, в старинных рыцарских обычаях западной Европы такой вызов перед битвой на руку беспрецедентным не был – и быть может, что задержка Ягайлы послужила поводом к нему. Дерзкий тон, с каким герольды почти насмешливо повторили выученную речь, возмутил всех. Королю, видимо, кровь ударила в бледное лицо, но он быстро сдержался; иные проклинали по-польски, чего немцы не очень разумели, хоть по выражению лиц могли догадаться.
Вытянув руку, Ягайло спокойно взял поданные мечи, отдавая их коморнику, который стоял при нём; покрасневшее лицо побледнело и из глаз, которые обратил к войску, у него обильно брызнули слёзы.
Ни у кого не справляясь, после короткого раздумья, он позвал к себе Мужика и начал говорить, вдохновлённый, с по-настоящему королевской важностью:
– Благодарение Богу, в нашем войске оружия всем хватает, нам не нужно его занимать у врага, но в помощь хорошему делу принимаю во имя Бога и эти два меча ваши, хотя их, враги, алчущие крови моей и народа моего, присылают.
Тут король, всё более тронутый, словно на молитве, поднял очи горе.
– К тому справедливому Богу, который унижает гордых, к Марии, Матери Его, к нашим святым патронам прибегаю с просьбой и молитвой, чтобы на врагов моих, таких гордых и безбожных, что ни умолить себя не дают, ни склонить к миру, но желают лить кровь, дёргать наши внутренности и мечи тупить на шеях ближних, обратили свой гнев. Я верю в Бога, что меня и этот люд защитит, что не допустит, чтобы мы поддались насилию врага, у которого выпрашивали мир, и даже в эти минуты на справедливых условиях не отверг бы его ещё; ещё бы я руку отдёрнул, хоть мне Господь Бог через вас посылает в этих мечах хорошее предзнаменовение победы. Выбора меча и поля битвы не требую, но, как подобает христианину, полагаюсь на Бога. Что Бог назначит – приму. Вашу дерзость он накажет, он на этом вот поле, на котором стоим мы, сотрёт мощь Ордена и унизит его спесь. Поможет Бог!!
За королём все отозвались громким голосом: «Поможет Бог!!» Это слово, как искра молнии, полетело прямо в шеренги и отголоском своим отбилось об отряды крестоносцев.
«Поможет Бог!»
Необычайную силу духа показал король во всё это мгновение, не давая в себе подняться ни гневу, ни чрезмерному волнению, ни суеверному страху.
С беспрецедентной нетерпеливостью он обернулся, ещё молясь, к подканцлеру:
– Герольдов сдать Дзивишу Элитчику. Все к лагерю!.. Протрубить сигнал, во имя Бога!
Говоря это, наложил король, перекрестившись, шишак на голову и придворная кучка обняла его и окружила.
Не допустили паны Рады, чтобы король сражался с какой-либо хоругвью, хоть этого он усиленно требовал. Ему сложили отдельный кортеж и отдельное и безопасное, хотя недалеко от рядов, определили место, потому что дальше отодвинуться он не позволил: этого у него выпросить было нельзя.
На первый сигнал королевского трубача, который другие повторили в хоругвях, долго удерживаемые ряды задрожали, двинулись, флажки зашелестели, и с обеих сторон отдновременно пустились вооружённые отряды в долину.
Подканцлер Николай шёл, согласно королевскую приказу, к табору, где писари, которых он привёл за собой, начали его задерживать просьбами:
– Не позволите ли нам посмотреть! Такого, однако, столкновения, таких сил, битвы, второй раз людской глаз нескоро увидит! Мы станем тут!
Таким образом, остановился подканцлер и позволил себе ненадолго задержаться на стороне молодёжи и духовных, ибо, действительно, в этом веке два стотысячных отряда, мерящиеся друг с другом силой, собирающиеся решать судьбу многих земель и стран, второй раз нигде не выступили, и с обеих сторон ни одно, может, рыцарство таким боевым духом согрето не было.
