– Столько же других было со стороны Ягайлы, решалась победа и склонилась на их сторону. Сто тысячи трупов лежат на Грюнвальдском поле. Кучи белых тел. Не остался никто, кроме ничтожных, что бежали.
– Великий магистр, Ульрих? – спрашивал монах.
– Пал в остатке, когда уже ничего нельзя было поделать, только умирать.
Сдавленный крик вырвался из груди монаха.
– Великий комтур? – спрашивал он ослабленным голосом.
– Лежит при нём.
– Великий маршал? Валленрод…
– С ними.
– Шварцбург, наш шатный?
– Погиб рыцарской смертью.
Мерхейм не смел спрашивать, голова его опустилась на грудь, он встал со стула и упал на него.
– Казначей Мерхейм?
– Убит.
– Комтуры? Комтуры? – начал, словно требуя милости, восклицать старец. – Хелфенштейн…
– И он и его солдаты погибли до последнего.
– Откуда же ты знаешь?
– А! Я обходил побоище, смотрел, когда обирали трупы.
– Иппенбург?
– Убит.
– Вобеске?
– Убит.
– Хатцфельд?
– Убит.
– Молчи! Молчи! – крикнул старец и со стула упал на колени, а потом лицом лёг на землю, вытянул руки и рыдал, восклицая, бессознательный:
– Боже! Боже! Что же мы учинили, чем заслужили, чтобы Ты нас так жестоко наказал? За что караешь детей своих, за что в прах и грязь бросил крест свой с нами?
Молодой человек смотрел на лежащего, когда во дворах поднялось волнение и шум. Цокот копыт ни одного, а нескольких десятков коней разлетелся по дворам. Не сопровождали его ни крики, ни возгласы, но понурое молчание.
Монах поднял голову и поднялся с земли, пошёл к окну. Во дворах он заметил братьев монахов и белые плащи и, словно узревши спасение, начал благодарить Бога.
Затем в залу вошёл с бледным лицом, но мужественной осанкой, граф Генрих фон Плауен, бывший комтур Швеца. Старец, узнав его, с заломанными как для молитвы руками, поспешил к нему.
– Брат, – воскликнул он, – правдивы ли те вести, что нам принесли? Правда ли это?
– Всё правда, что плохо, а плохое проходит, что людской язык поведать может. От могущества Ордена осталась горсть выживших… мы, несколько… Торжествуют, что Орден в Пруссии убили; завтра могут быть под воротами! Но Орден живёт и будет жить, пока хоть один из нас дыхание в груди сохраняет. Орден живёт… до последней капли крови мы будем защищаться.
Говоря это, он поглядел на двери, которыми входили прибывшие с ним с орденских границ. Группка была щуплая и не все были оживлены тем духом, что граф Плауен.
Трапезная заполнялась народом, плача, теснилось все, кто там был.
– Кто хочет плакать, в костёл! – воскликнул граф. – Молитесь и плачьте. Кто желает спастись, за мной на совет! Закрыть ворота, поставить стражу, иноземных отстранить. За мной, братья!
С важностью двинулся Плауен, увлекая за собой оставшихся братьев, в залу совета, при квартире великого магистра.
Когда во дворах слышались стенания и плач, по той причине, что каждую минуту новая весть, новый беглец, новое подтверждение поражения прибывали, в залу совета стянул уже Плауен небольшую горсть оставшейся братии, которая с ним прибыла. Он сам принял власть, не спрашивая, он чувствовал себя способным её удержать.
С мрачной энергией он указал место, встал и начал говорить живо.
– Из тех, что ушли, никто не вернётся: спасения мы должны искать для себя. Объявлена гибель Ордена, если этот замок возьмут; немецкий Орден братьев Госпиталя в Пруссии существовать перестал. Нашу столицу Мальборг мы обязаны защитить.
– С чем? С кем? – спросил один.
– Хотя бы с горстью, до остатка!! Мальборга не получат.
Он нахмурил брови.
– Защитим его. Город следует сжечь, пусть горит, людей согнать в замок, они будут его защищать. Пока дороги свободны, сегодня, сейчас, людей послать в замки и за запасами.
– Но Ягайло завтра тут будет, – воскликнул один, – это напрасно.
– Ни завтра! Ни через три, ни через четыре дня, – резко вспылил Плауен. – Необходимо задержать его, мы обязаны и задержим.
– Каким образом?
Плауен молчал.
Это был уже не совет, а поспешные приказы; двух старших оставил при себе Плауен, остальных разослал.
В замке, в городе тревога и паника были невыразимые.
Ни у кого не было надежды на спасение, один Плауен сохранял её.
Втроём они вошли в прилегающую комнату.
– Не время плакать, тревожиться и отчаиваться. Отчаяние – плохой советчик, храбрым сердцем спасаться нужно. Судьбы Ордена в наших руках.
– Но что же мы предпримем против той стаи, приведённой со всего света, разъярённой победой, голодной до нашей крови. У нас нет войска…
– Мы должны иметь разум и хитрость, – сказал Плауен. – Ягайлу мы знаем все: ударить его трудно, а удержать легко. Он суеверен, боится, как бы его язычником не назвали за то, что против креста сражается. Мы пошлём к нему. Необходимо получить задержку. Есть при нём люди, которые не очень великой победе будут рады. Витольд там есть. Княгиня-сестра к нам благосклонна; у нас есть духовные… Время терять не годится. Отца Мартина призвать… отца Мартина…
