Ксендз Марцин с другими капелланами и духовенством стоял в зале совета; он был немедленно приведён. Был он родом из Померании, а некогда начал монашескую жизнь в монастыре бенедиктинцев на Лысой горе. Оттуда позже дал себя склонить на смену устава, и надеть сутану с крестом. Немолодой был, монашеской осанки, покорный, тихий, но, вглядевшись в его лицо, заслонённое выражением смирения и покоя, заметили бы сквозь семь печатей, которыми оно было замкнуто, жизнь, что под ними кружила. Глаза его ясно, спокойно, глубоко втискивались в каждого, читали, не давая вычитать себя…
Он со смирением поклонился с порога.
– Я здесь, – сказал он.
Плауен подошёл к нему.
– Отец! Умирающий Орден испрашивает у тебя спасения.
Ничего не ответил на это отец Мартин, повёл глазами и, не вымолвив ни слова, дал понять, что желает совещаться с глазу на глаз.
Плауен прошёл с ним в комнатку, раздав последние приказы…
Они сели один на один.
– Не говорите мне, что делать, – сказал Мартин. – Дух Святой меня вдохновит. Я знаю подканцлера Николая, который при короле, попаду к Витольду, к духовенству. Я знаю и чувствую, что за дело имею.
– Езжайте, идите, спешите! – говорил Плауен.
– Сменю одежду, надену мирскую, буду беглым, стану на время поляком; Бог простит для доброй цели использовать хитрость; во всяком случае пусть это падёт на мою совесть.
– На нас всех, – прервал Плауен и понизил голос. – Повозку, возьмите повозку, возьмите золота, сколько хотите; если у них есть продажные совести, – купите их; если они встревоженные – запугайте; если они завистливы – приманите.
Посейте между ними недоверие; обратите их друг против друга, породите раздор. Мы осуждены, к сожалению, на использование этих средств, когда иных не имеем.
Мартин слушал.
– Мне не нужно вам говорить, в крайне случае имеются ясные дороги спасения; я вижу их: единственные. Мы должны быть хитрыми как змеи, ибо имеем дело с более хитрыми, нежели змеи.
– Орден обязан будет тебе спасением; задержите поход на Мальборг; спасайте нас. Сегодня, сию минуту, бегите отсюда. Прикройте своё путешествие бегством; говорите с ними против нас, чтобы приобрести их доверие, но делайте за нас.
Ксендз Мартин положил ладонь на руку говорящему.
– Достаточно, – отрезал он, – не всё должно переходить через уста. Что делать, меня Дух Святой вдохновит.
Он встал со стула.
– Луна после полуночи сходит, дайте мне верного проводника поляка, повозку, коня, еду.
Он повернул к двери.
– В замке должны знать, что я выслан в Торунь. Никто, вы и я втайне.
Плауен дал подтвержадающий знак головой.
– Золота! – воскликнул он. – Возьмите золота, сколько сможете забрать. Негодные послы короля Сигизмунда взяли его много за те предательские тряпки, которые письмами объявления войны назвали. Ничтожные! Смеялись над ними, давая их нам, смеялись, когда их отнесли Ягайле, а мы верили в Сигизмунда.
Он заломил руки. Брат Мартин покорно поклонился и уже выходил шагом немного более спешным. В зале он встретил духовных собратьев. Начали его спрашивать.
– Мне в Торунь необходимо ехать, – сказал он. – Бог с вами; вернусь скоро.
Он удалился. Через час потом, когда он вышел из своей кельи в чёрной мирской одежде священника, укутанный грубым плащом, никто бы его не узнал – так сумел измениться.
Повозка с двумя сопроводающими ждала во дворе. Луна медленно выползала из-за белых облаков, когда по дороге скользила уже упряжка, везущая Мартина малыми дорожками в ту сторону, в которой ожидал встретить армию короля Ягайлы.
Парень, что первый с вестями о паражении влетел в замок, едва немного отдохнув в нём, среди того шума и суматохи вышел, незамеченный, за ворота.
Там он стоял задумчивый, ослабевший, собирая мысли и не зная, что делать с собой. То возвращался к воротам, то направлялся к городу, оглядывался, не придёт ли кто к нему с советом и помощью; но никто уже не обращал на него внимания.
Тревога метала всё население Мальборга; одни уже из города хотели уносить жизнь и имущество, другие в отчаянии бессознательно летали. Всё новые подробности приносили с поля битвы и всё более худшие и более грустные.
Знали уже, что великий магистр, маршал, комтур, шатный, казначей полегли при своих полках; что рядом с ними комтуры: Грудзяцкий, Старогродский, Энгелсбургский, Нешавский, Бродницкий, Глуховский, Гневский и другие, все, кроме троих только: великого госпитальера Ордена, комтура Гданьского и Балги; двести рыцарей, шестьсот братьев и кнехтов, сорок тысяч люда лежало на поле под Грюнвальдом. Весь лагерь достался в руки неприятеля.
Говорили, что Ягайло поклялся полностью уничтожить Орден, что схваченых рыцарей обазглавили, что послали в замки, дабы они сдавались на королевское имя. Самые разнообразные чувства делили народ и жителей на части: расположенных к крестоносцам или ненавидящих их господство. Втайне радовались не одни, но явно тревожились все. В войне виновный и невиновный падают жертвой.
