В марте – апреле 1874 г. явочная квартира московских «чайковцев» на Тверском бульваре стала центральным сборным пунктом для участников массового похода в деревню. Хозяйкой квартиры была Олимпиада Григорьевна Алексеева – энергичная и яркая женщина, которой посвящены восторженные страницы в мемуарах Н.А. Морозова[570]. Люди из самых разных кружков, отправлявшиеся «в народ», преимущественно из Петербурга в губернии центральной России, съезжались сюда, чтобы в последний раз уточнить маршрут следования. «С каждым поездом из Петербурга, – вспоминал Морозов, – приезжало по нескольку лиц, и на вопрос: „Куда вы едете?“ получался всегда один и тот же ответ: „В народ! Пора!“ <…> Один за другим, и отдельными лицами, и целыми группами, являлись все новые и новые посетители, неизвестно какими путями получавшие всегда один и тот же адрес – Алексеевой[571]. Пробыв сутки или более, они уезжали дальше, провожаемые поцелуями, объятиями и всякими пожеланиями, как старые друзья и товарищи, идущие на опасный подвиг <…> Настроение всех окружающих становилось все более и более лихорадочным»[572].
Пункты, подобные квартире Алексеевой, и всевозможные мастерские создавались зимой 1873 – 1874 гг. в разных концах европейской России от крайнего Севера до Кавказа, и везде кипела лихорадочная подготовительная работа. Уже в феврале – марте 1874 г. почти все народнические кружки были готовы к выступлению. Большая часть их настраивалась крайне оптимистично, воображая, как вспоминал Г.В. Плеханов, «что „социальную революцию“ сделать очень легко, и что она очень скоро совершится: иные надеялись, что года через два-три»[573]; «никак не позднее, чем через три года», – подтверждал М.Ф. Фроленко[574]. Поэтому среди народников тогда «были и такие, что даже шли уже выбирать позиции для будущей артиллерии»[575].
Многим казалось символическим то совпадение, что их отделяли от Емельяна Пугачева, как Пугачева отделяли от Степана Разина, 100 лет. Такая символика уже настраивала крайних бунтарей, «вспышкопускателей» на ожидание в 1874 г. (теперь – с их помощью) новой пугачевщины или разинщины.
Под стать бунтарям были и некоторые фанатики пропаганды. «Арифметически вычисляли, что через самое короткое время совершенно легко распропагандировать всю Россию, – вспоминал о них современник, известный общественный деятель, либерал И.П. Белоконский. – Пусть каждый пропагандист распропагандирует в месяц троих лиц, что вовсе, казалось, не трудно. В год получится головокружительная цифра. Лично у меня составлена была такая табличка: январь – я сам + 3 распропагандированных мною = 4; февраль – каждый из 4-х пропагандистов по 3 = 12; март (12 × 3) = 36; апрель (36 × 3) = 108; май (108 × 3) = 324; июнь (324 × 3) = 972; июль (972 × 3) = 2916; август (2916 × 3) = 8748; сентябрь (8748 × 3) = 26.244; октябрь (26.244 × 3) = 78.732; ноябрь (78.732 × 3) = 236.196; декабрь (236.196 × 3) = 708.588. Таким образом, работа одного пропагандиста даст в год 708.588 последователей. В России во всяком случае найдется 100 пропагандистов, – получится в год 70.858.800 распропагандированных! И дело кончено!»[576].
Разумеется, звучали в кружках народников и отрезвляющие голоса, более осторожные даже, чем у петербургских «чайковцев», – например, как у одного из героев Ф.Н. Юрковского дяди Павы: «Мы стоим перед хорошо вооруженной крепостью с голыми руками <…> Вот вы говорите мне: „Вперед! За нами стомиллионная армия народа!“ А я вижу, что этот стомиллионный арьергард отстал на целое столетие от своего авангарда, и пока мы будем штурмовать крепость лбами, нас будут бить на выбор, как поросят к Рождеству, и приготовят из нас бифштекс гораздо ранее, чем подоспеют главные силы»[577]. Но такие пессимистические, очень редкие соло тонули в многотысячном оптимистическом хоре.
С начала 1874 г. повсюду, как в Петербурге и в Москве, царило в кружках приподнятое, до предела возбужденное настроение. Все ждали лишь наступления весны.
С наступлением весны 1874 г. народническая молодежь повсеместно («как по команде», – заметил А.А. Корнилов) устремилась в народ. Бакунисты, лавристы, бланкисты, их единомышленники и оппоненты группами и в одиночку отправлялись «по железным дорогам из центров в провинцию. У каждого молодого человека можно было найти в кармане или за голенищем фальшивый паспорт на имя какого-нибудь крестьянина или мещанина, а в узелке – поддевку или, вообще, крестьянскую одежду, если она уже не была на плечах пассажира, и несколько революционных книг и брошюр»[578].
так описывал пропагандиста 1874 г. участник движения М.Д. Муравский[579].
