Петербургские, т.е. наиболее многолюдные и сильные кружки пошли «в народ» преимущественно четырьмя путями: одни (включая Большое общество пропаганды) – на родину или в те места, где у них были какие-нибудь связи; другие (кружки Ковалика, Лермонтова) – в Поволжье, где предполагалась благоприятная почва для социальной агитации; третьи (например, кружок Каблица) – на Юг, в украинские губернии, вплоть до Крыма, тоже богатые освободительными, бунтарскими традициями; наконец, четвертые – в различные губернские города, чтобы предварительно вовлечь в движение местные силы народников. Что же касается провинциальных кружков, то они рассредоточились по своим или соседним губерниям.
В свое время Г.В. Плеханов объявил характерной чертой организации «хождения в народ» 1874 г. «отсутствие организации»[580]. Такой взгляд, бытующий в научной литературе[581], опровергнут усилиями ряда исследователей (в первую очередь, Б.С. Итенберга и Р.В. Филиппова). «Хождение» не было централизованным, но считать его неорганизованным нельзя. За четыре года (1869 – 1873), которые отделяют массовое «хождение в народ» от начала революционного подъема, сложились сотни народнических кружков. Все они готовили «хождение» теоретически, тактически, организационно – в тесном взаимодействии. Но так было до начала «хождения», а как только оно началось, его организация сразу и существенно ослабела. Мало того, что различные кружки, уходя «в народ», теряли друг друга из виду, но и члены отдельных кружков разбрелись по губерниям и уездам, действовали на собственный страх и риск, лишь эпизодически общаясь с другими участниками «хождения». Даже центральная группа представителей петербургских кружков самоликвидировалась вскоре после начала «хождения», ибо ее люди почувствовали себя не у дел и фактически сбежали из столицы «в народ»[582]. Функции группы были переданы члену Большого общества пропаганды А.Я. Ободовской, которая, естественно, не смогла координировать действия всех кружков, тем более что она была привлечена к дознанию по делу долгушинцев и в июле 1874 г. предана суду.
Все, кто шел «в народ», устраивались, как правило, по одному – по двое у родных и знакомых (чаще всего – в помещичьих усадьбах и в квартирах учителей, врачей и пр.), или же в специальных «
Разношерстный состав участников «хождения в народ» не помешал принципиальному единству их деятельности. Бакунисты, лавристы и прочие шли «в народ» без конкретных программ, но с различными тактическими идеями и с уверенностью в том, что народ, воображаемый ими, воспримет именно их идеи. Однако реальный, живой народ оказался гораздо менее восприимчив к социализму, чем того ожидали не только бакунисты, но и довольно многие их противники, что поневоле заставляло народников считаться с реальностью и на ходу менять способы действий. К тому же сказывалась и недостаточная организованность деятелей «хождения в народ». «Каждый действовал совершенно в одиночку, – вспоминал С.М. Кравчинский. – Ну а в одиночку возможно либо ничего не делать, либо вести
Вопрос о характере пропаганды среди крестьян был решен в программной Записке П.А. Кропоткина вполне определенно. «Ходить по деревням, сеять на ходу мысль о необходимости восстания, производить мимолетное впечатление <…> мы считаем бесполезным. Всякое кратковременное впечатление в этом направлении не будет прочно: оно очень скоро изгладится, если та же мысль впоследствии не будет постоянно поддерживаться местными народными агитаторами <…> Поэтому мы считали бы более полезным оседлое влияние»[585].
Конкретно Записка рекомендовала создавать в каждой деревне кружки распропагандированных «лучших личностей», связывать их между собой и побуждать к тому, чтобы они, в свою очередь, вели пропаганду среди односельчан. Но здесь же предписано использовать «всякий способ» и для влияния на «общее расположение умов во всей массе»: «влияние на личности и влияние на массу должны идти одновременно, рука об руку»[586].
