«Протестанты» с первых же дней процесса поставили суд в затруднительное положение. Расчет царизма дискредитировать народников перед всей Россией и Европой был сорван. Наступательная тактика активного бойкота, избранная подсудимыми, выбивала из рук судей их главное оружие – инициативу обвинения. Перед бойкотом они оказались беспомощны. «Каждое заседание суда преисполнено скандалов <…> Судьи не знают, что им делать», – писал об этом наследнику престола К.П. Победоносцев[634].
Ход суда над «католиками» тоже не оправдал надежд властей. Почти все подсудимые держались гордо и смело[635]. Представить их монстрами (в согласии с обвинительным актом) не было никакой возможности. Разоблачительных улик недоставало. В лучшем для суда случае выяснялось, что тот или иной подсудимый вел «предосудительные беседы» и распространял «запрещенные книжки». Даже свидетели, бывшие главным козырем для обвинения, в большинстве своем (исключая лишь платных агентов) отказались чернить подсудимых, ссылаясь на то, что за долгие годы дознания и следствия они «все забыли»[636], или же объявляя свои прежние показания «ложными», данными под диктовку запугавшего их прокурора[637]. «Забывчивых» свидетелей сенаторы попытались наводить на ответы, желательные для суда, но тщетно, ибо одни свидетели стояли на своем («забыл и все тут»)[638], а других мастерски обезвреживали защитники.
Никогда в России, – ни раньше, ни позднее, – состав защиты на политическом процессе не был таким блестящим, как по делу «193-х». Здесь был представлен почти весь цвет российской адвокатуры, связанный к тому же в значительной степени идейными, личными и даже родственными узами с революционным лагерем: «король адвокатуры» В.Д. Спасович – ближайший друг Сигизмунда Сераковского; «совесть адвокатского сословия» Д.В. Стасов – добрый знакомый А.И. Герцена и Н.Г. Чернышевского; первый боец сословия, оратор-громовержец П.А. Александров, зарегистрированный III отделением в списке «неблагонадежных»; Е.И. Утин – брат основателя и руководителя Русской секции I Интернационала Н.И. Утина; Г.В. Бардовский – брат одного из вождей польской социалистической партии «Пролетариат» П.В. Бардовского, повешенного царскими палачами; B.О. Люстиг – брат народовольца Ф.О. Люстига, осужденного на 20 лет каторги; близкий друг М.Е. Салтыкова-Щедрина, автор революционных стихов А.Л. Боровиковский; тогда еще молодой, впоследствии первый адвокат России Н.П. Карабчевский, женатый на сестре народовольца C.А. Никонова; друг юности П.И. Чайковского, тоже бывший на подозрении у жандармов, В.Н. Герард и др., всего – 35 адвокатов.
Поведение защиты на процессе «193-х» было выше всех похвал. Защита разоблачала предвзятость царской Фемиды, уличала в невежестве, доносительстве и прочих грехах подкупленных свидетелей обвинения и вообще «шла с подсудимыми рука об руку»[639], веруя в закономерность и неодолимость освободительного движения. «Никакие политические процессы, никакие заключения, – говорил Д.В. Стасов, – не остановят того хода мысли, который есть неотъемлемое достояние жизни общества в данный момент его исторического развития»[640]. Не зря III отделение за два дня до окончания процесса жаловалось царю: «Защитники, вместо того, чтобы сдерживать подсудимых, подстрекали их»[641]. На одном из последних заседаний суда П.А. Александров имел смелость заявить по адресу устроителей процесса: «Вспомнит их история русской мысли и свободы и в назидание потомству почтит бессмертием, пригвоздив имена их к позорному столбу!»[642].
Но, разумеется, главными героями процесса были не адвокаты, а подсудимые. Центральным, кульминационным его событием стала речь Ипполита Мышкина 15 ноября 1877 г. – одна из самых замечательных в истории политических процессов и «наиболее революционная речь, которую когда-либо слышали стены русских судов»[643].
Мышкин к тому времени был уже знаменит героической, обросшей легендами, попыткой освободить из Вилюйского острога Н.Г. Чернышевского (летом 1875 г.), но свой звездный час он пережил на процессе «193-х». По отзывам современников, он «обладал всем, что делает великим оратора»: силой убеждения, даром слова, воодушевлением, проникновенным голосом, который звучал, «как священный гром»[644]. Когда он говорил, то магнетизировал слушателей, и даже враги не могли не поддаться его обаянию[645].
