— Да уж, среди фрейлин, что скрывать, есть такие, — поддержала сестру Ли Хуа, — ведут себя вольно, не опасаясь, что имена их могут стать предметом пересудов. Разумеется, дурно, когда девушка ведет себя чрезмерно неприступно, но вряд ли стоит всё время лезть всем на глаза. Не правда ли, матушка?
Ван Мин грустно кивнула. Да, доченька, скромность украшает, да вот беда: скромность трудно сыграть тому, кто головой над всеми, а кто серее мыши, тому чего скромность-то изображать? И мужчинам нравятся скромные женщины… которые сразу бросаются в глаза.
Но мысли эти пронеслись в голове женщины и растаяли. Высказывать их вслух она не видела смысла.
Госпожа Ван Мин оставила детей и вышла на веранду. Опечаленная женщина снова вздохнула. Жизнь её семьи утекала, как вода меж пальцев. Дети оказались никчемными, муж — пустым и ветреным. И что ждёт её завтра? Волосы седеют, глаза слепнут, и только луна будет бледным бельмом пялиться сверху ночами на развал её дома…
Ветер усилился, прошуршав у пруда зарослями осоки. Вдруг невесть откуда вступила флейта, и от её чистого звука даже несущий его ветер умягчился и понежнел, точно взмах веера. Госпожа узнала мелодию «Ряски на озере»: напев точь-в-точь повторял порывы ветра. В напеве не было ни печали, ни веселья, он пел о спокойной озёрной глади, о лёгком ветерке и душевном покое. Госпоже Ван Мин не хотелось, чтобы музыка смолкла, хотелось подойти ближе, чтобы звук флейты не разливался по окрестностям, а принадлежал бы только ей одной.
Играл, сидя на мостике, Чжао Шэн. Его волосы были собраны в узел на затылке, а тёмное платье, какое обычно носили послушники при храмах, только оттенило утонченную красоту юноши. Рядом с ним лежали садовые инструменты, и Ван Мин заметила, что за минувшие полдня он привел в порядок двор садового домика и починил сорванные ураганом перила моста.
Госпожа медленно пошла к мальчику, огибая веранду. Чжао Шэн заметил её, поднялся, но продолжал играть, и последний аккорд флейты прозвенел и смолк тогда, когда Ван Мин ступила на мост.
Шэн вежливо поклонился и спросил, сыграть ли ему ещё? Женщина молча кивнула, и юноша заиграл. Эта мелодия тоже была известна: песенка любовной тоски девушки, находящейся вдали от возлюбленного. «Если бы я могла послать тебе по ветру те мысли, что мучат меня, понял бы ты слова мои? Сумел бы ответить?» Но в исполнении мальчика напев изменил звучание, сейчас это была песня о разобщенности душ, о невозможности излить словами то, что на сердце, об одиночестве и непонимании. Когда замолк последний звук, Ван Мин глухо проговорила заключительные слова напева: «Ты не сумел бы ответить…»
Шэн опустил флейту и поднял глаза на госпожу Ван Мин.
— В этом доме никто не может ответить вам, не правда ли?
Ван Мин выпрямилась и внимательно посмотрела на Чжао Шэна. Её нисколько не задело, что мальчик столь спокойно заговорил о её семье, но сами слова подлинно удивили.
— А откуда ты знаешь?
— Лицо — отпечаток души. Едва я увидел вас, понял, что вы умнее, сильнее духом и талантливее всех в этом доме.
Лесть, прозвучавшая в словах мальчика, была тонкой, однако Ван Мин заметила её. Лесть обычно — оружие ничтожеств, стремящихся расположить к себе и подлизаться к сильному, но она не любила подлиз. Однако юнец стоял прямо и смотрел взглядом отнюдь не заискивающим. Чжао Шэн спокойно продолжал:
— Человек выдающийся, но лишенный благородства, сравнивая себя с простецами, превозносится духом, а благородный испытывает тоску. Ваша боль в том, что рядом нет равного, того, кто «сумел бы ответить…»
Ван Мин побледнела. Если это была и лесть, то слишком жестокая. Этот малец точно видел её насквозь.
— Почему ты так умён? Тебе же только шестнадцать лет! И почему мои дети ничего не смыслят ни в чём? — сорвалось у неё в сердцах.
Вопрос ничуть не затруднил отрока.
— Человек начинается с горя, госпожа. Мое рождение год на год совпало с бедой, и мне пришлось уже в три года начать думать. Вашим же детям думать пока не приходилось. Повода не было. Мне сыграть вам ещё, госпожа?
______________________
[1] Род гуслей.
Топтание на месте. Благоприятна стойкость.
Лошади загарцевали на месте. Но это не грабители.
Приближаясь к оленю без ловчего, заплутаешь.
Льются кровавые слезы.
Сюаньжень проснулся на рассвете и сразу понял, что за ночь ничего не изменилось. Глаз его легко подмечал ничтожные мелочи в обстановке, запахи били в нос, уши ловили каждый шорох. Сюаньжень также ощутил, что пока он спал, в его комнате кто-то побывал. Это было так же ощутимо и бесспорно, как рассвет за окном.
В глубине коридора послышались шаги, в комнату постучали. Сюаньжень отозвался. На пороге появилась девушка с глуповатым лицом, и Сюаньжень сразу понял, что в его покоях была именно она. От девицы исходил запах тела, довольно приятный, аромат каких-то дешевых благовоний, чая и чего-то еще — неразличимого, но отталкивающего.