Бормочу чушь. Сама понимаю, но не останавливаюсь. Потому как бормочу ее не для Надежды, а для себя. Прочь. Прочь. Вниз по лестнице, сквозь яркие полосы света, которые пронзают изъеденный лепрой дом, к выходу, к свободе.
Солнце ослепляет. А мне казалось, что мы никогда его не увидим. Как во сне, где мы с Надеждой оказались в пещере, откуда нет выхода.
Сижу на корточках и с аппетитом грызу ногти. Поддувает ветерок. Приятно. Приходит дурацкая мысль – Надежде не понять, она в брюках. Иванна, конечно, чокнутая, но изукрасила Надежду так, что Маманя не узнает. Сама еле узнаю – мальчишка мальчишкой. Симпатичный. Чересчур. Форма только великовата, но это даже лучше – скрывает то, чего у мальчиков быть не должно. Мне нравится. Вытягиваю травинку и грызу сочный кончик.
«Буревестник» выглядит как обычно. Только на двери мастерской табличка «Закрыто». На втором этаже горит свет. Хотя на улице светло. Иногда кто-то подходит к окну и отодвигает занавеску. Чуть-чуть. Потом задвигает. Всё выглядит как обычно. Примерно так же, как сыр в мышеловке. Нам, конечно, влетит. И от Мамани. И от Папани. И даже Дедуня с Дядюном веское слово скажут. В наказательно-хлестательном смысле. Мол, драть таких надо как Сидорову козу. А Маманя скажет, что видала она таких дральщиков на своем веку, которые и пальцем ребенка тронуть боятся.
На самом деле я себя успокаиваю. Идти домой не хочется. Потому что внутри притаилось такое, чему по малости лет и названия не знаешь. О чем там Мерзон говорил?
Плюю на траву. Ноги затекли. Хочется встать и потянуться. А еще лучше – лечь в кровать. И опять в голову лезет Иванна и то, что она делала с Надеждой. Хотела сделать, поправляю себя. Будто это что-то сильно изменит. В голове – куча вопросов. Но сдерживаюсь. До поры, до времени.
Он говорил правду?
– Кто? – переспрашиваю и только потом понимаю. – Вряд ли. Они все там чокнутые.
Тогда пойдем?
– Нет, – говорю, – еще посидим. Посмотрим.
Храбрюсь. Не знаю, что делать. И никак не могу придумать. Хочется сказать – ты у нас теперь мальчик, вот и думай, решай. Если бы так было проще. Она такое нарешает! Но я не лучше. А по-честному – мне страшно. Мы по уши заляпались. Теперь сидим, как нашкодившие котята. Поджав хвостики, прижав ушки. Но котятам проще – через минуту они всё забудут и примутся играть. У меня же перед глазами – Огнивенко. И Иванна. И обе голые.
Редкие машины. Девушка стучит каблучками. На мгновение мне чудится, но высокая прическа рассеивает чудо – не она, случайная прохожая. Потом проезжает поливалка, шофер крутит баранку, объезжая самые глубокие выбоины, на дне которых плещется вода после вчерашнего затопления. Доносится музыка – «Нежность».
– Кристалинская лучше поет, чем Доронина, – говорю ни к чему.
Поливалка оставляет привкус влаги в воздухе и увозит голос Кристалинской:
– Хорошо, – говорю. – Твоя взяла.
Ни о чем не желаю думать. Сжимаю ладонь Надежды. Мы встаем и идем. «Буревестник» ждет нас.
– Что я люблю в детях, особенно в детях патронажа, так это их предсказуемость, – говорит сидящий во главе стола Дятлов и бренчит по струнам гитары. Он без белого халата и еще меньше похож на врача, чем там, в лепрозории. Чешет в вороте ковбойки, берет сигарету, затягивается и возвращает в пепельницу. – Такие способности, таланты, а дети всё равно остаются детьми. Им нужны мамка, папка, дедка и репка.
Папаня смотрит на нас. Дедуня сидит спиной и не шевелится. Маманя не знает куда деть руки – то тянется к пачке с собакой Лайкой на упаковке, то отдергивает их. В кухне еще трое, среди которых Дядюн. Но он не сидит, а стоит, опершись на замызганный красным умывальник. У него и двух других стоящих пистолеты.
Мне очень хочется быть храброй, но выражения лиц пугают. Поэтому не высовываюсь.
– Так это и есть Надежда, – перебирает струны Дятлов. – Приятно познакомиться, – кивает и даже волосы приглаживает, словно действительно приятно. – Извини, но мест нет, придется постоять. Ну, ты моложе всех нас, можно и постоять. Да?
Да, кивает Надежда.
– Вы не посмеете, – говорит Папаня. – У вас нет полномочий.
Дятлов оглядывает стоящих.
– У меня раз-два-три, целых три полномочий, а, вот еще, – он достает пистолет и кладет на стол. – Три полномочий и один мандат, о как!
Дедуня кашляет. Долго и мучительно, будто не в то горло попало.
– Наденька, – говорит Дятлов, – постучи дедушке по спине, страдает ведь старичок.
Надежда не понимает, что обращаются к ней, пока не подталкиваю ее в спину. Она стучит ладонью по спине Дедуни. Кашель унимается.
– Вот и славно, – Дятлов делает очередную затяжку. – Большая дружная семья. Вся в сборе. Любо-дорого посмотреть.
Дядюн берет с полки кружку, наполняет водой из крана и передает Дедуне.
– Спасибо, – сипит тот. Слышен стук зубов о края кружки. Розовые капли летят в стороны.
