– Вам не кажется, товарищ Шиффрин, что за время отсутствия девочка как-то изменилась? Можно даже сказать, что она перестала быть девочкой и превратилась в мальчика? Вот, в моей ориентировке написано: рост, вес, телосложение, глаза карие, волосы черные, длинные. А что мы видим? Нет, я понимаю – от детей патронажа и не такое можно ожидать. Девочка может превратиться в мальчика и вообще в черт-те что. Вот, помнится, в шестьдесят пятом… в шестьдесят пятом? – Дятлов смотрит на Дядюна.
– Так точно, именно тогда, – вместо Дядюна отвечает другой, блеклый как выцветшая фотография. – В Саянах?
– На Эльбрусе, – говорит Дятлов. – Альпинистка моя, скалолазка моя, каждый раз меня из трещины вытаскивая, ты бранила меня, альпинистка моя, – прихлопывает струны, обрывая песню. – Работенка адова, доложу я вам. Треть группы там оставили.
– Вы не понимаете, с чем имеете дело, – говорит Папаня. – Это эволюция…
– Мы люди подневольные, – смеется Дятлов. – Нам понимать не положено. Нам главное цель поставить, а как ее достичь – мы решаем сами. Почему такая цель, зачем такая цель – какая разница? Цель оправдывает выстрел, да, Наденька?
– Послушайте, Дятлов, мы можем договориться, – Папаня даже привстает, но стоящий за ним блеклый кладет ладонь ему на плечо и усаживает на табуретку. – Я вполне допускаю, что вам ничего не рассказали. Я даже уверен, что допущена ужасная ошибка. Но пока она не стала трагической, вы должны кое-что понять.
– Возвращаюся с работы, рашпиль ставлю у стены, вдруг в окно порхает кто-то из постели от жены! – Дятлов сипло поет. – Я, конечно, вопрошаю: Кто такой? А она мне отвечает: Дух святой!
Дядюн хихикает.
– Вы это имели в виду? – Дятлов смотрит на Шиффрина.
– Он всё врет, – вдруг говорит Маманя. – Не слушайте его.
– Вот те раз, вот те двас, – Дятлов пододвигает пачку к Мамане, та достает трясущимися пальцами сигарету, долго старается зажечь спичку.
– Отчеты подделаны, – Маманя затягивается. – Спецкомитет введен в заблуждение.
– Ангелика! – Папаня опять пытается встать и получает по уху затрещину. Чуть не падает, но блеклый крепко держит за рубашку.
– Ну, это не новость, – Дятлов выразительно смотрит на Дядюна. – Осетрина второй свежести. Подобное сплошь и рядом. Что в приютах, что в приемных семьях. Фондов не хватает, вот каждый и пытается представить подопечного в перспективном свете. Особенно часто подделывают данные по СУР. Патронажный с кровати не встает, под себя ходит, а отчеты – фантастика!
– У девочки поздняя стадия СУР. Отягощенная расщеплением. Поверьте мне, я специалист.
– Что вы говорите! – Дятлов хлопает по гитаре. Подается вперед, будто пытаясь внимательнее рассмотреть Надежду. – По ней и не скажешь. Она не выглядит, как эти… у-у-у, гы-гы, – Дятлов кривляется, становясь похожим на обезьяну. – Наденька, приспусти, пожалуйста, брюки. Не бойся, тут все – врачи. В своем роде.
Обмираю. Кажется, что ослышалась. Но Надежда расстегивает пиджак, возится с пуговицами на брюках. Приспускает.
– Видите! – Дятлов тычет в Надежду. – Видите! У нее даже подгузника нет. Очень милые трусики. Спасибо, Наденька, можешь застегнуться.
– «Парацельс», – говорит Маманя. – Измененная рецептура и высокая дозировка. И то, что она так выглядит на третьей стадии, – и есть настоящее чудо. Гораздо более важное.
– Постойте-постойте, – Дятлов поднимает палец, – я правильно понимаю: на самом деле группа «Надежда» разработала и успешно опробовала новый метод предотвращения СУР у детей патронажа. Так?
– Я… – начинает Папаня, но Дятлов прикладывает палец к его губам.
– Ты говори.
Дядюн чешет рукояткой пистолета висок:
– Шеф, я ведь по этой части не силен. Документ переснять, цель отследить, а подобные штучки… Но девчонка вела себя нормально. Припадки случались, конечно, ну да что я рассказываю – вы сами всё знаете.
Дятлов задумывается.
– Фактор эволюции икс, – произносит после долгой паузы. – Эй, Иваныч, ты еще жив? Не помер?
Стоящий рядом с Дедуней худой протягивает мосластые пальцы и осторожно постукивает по плечу. Дедуня вздрагивает, поднимает голову.
– Жаль, – усмехается Дятлов, – а то бы проверили, на что ваша подопечная способна. В пулевых условиях, так сказать. А ведь ты мне должен. А? Еще с Хоккайдо должок числится.
– Помню, – говорит Дедуня. То есть, я предполагаю, что говорит он, потому как остальные молчат. Вот только голос совсем не Дедуни. Совсем.
– Это хорошо. Вот и скажи – что делать? Кому верить? Кого убивать, а кого миловать?
Дедуня молчит. Голова склоняется ниже. Худой тянется к нему, но Дедуня говорит:
– Действуй по инструкции и приказу.
Это я только повторяю. На самом деле он произносит слова гораздо дольше, будто выдавливает из себя.
