Он смотрел вниз, в мутную воду Фонтанки, и думал о тех днях, когда ждал ареста. По мосту с громом пронеслась карета, и он очнулся. Очнулся и пошагал дальше, не замечая ни прохожих, ни проезжих. Он шел по Невскому проспекту, приближаясь к тому месту, откуда уходила вправо Грязная улица. В минувшие годы с нее сняли неприличное имя, и она называлась ныне Преображенской. Чем ближе подходил он к ней, тем сильнее щемило у него на душе, а когда свернул с Невского и увидел впереди бывший свой каменный двухэтажный дом, у него едва хватило силы, чтобы преодолеть боль и двигаться дальше.
Чугунные решетчатые ворота оказались открытыми. Вероятно, в них только что кто-то въехал, подумал Радищев. Хозяин, конечно. Генерал. Что же делать? Войти в дом через уличный подъезд или через эти распахнутые ворота? А чем ты объяснишь свой визит? Пришел, мол, вернуть безнадежные заемные письма и получить деньги? Так ведь письма-то сии остались в сундучке на квартире брата, да разве генерал взял бы их у тебя? Он и говорить о них с тобой не станет. И еще примет ли?
Он постоял, подумал и вошел во двор. Обогнул стоявший поперек усадьбы деревянный дом. В углу двора, у каретного сарая, сидели на распряженных дрожках двое дворовых. Он подошел к ним.
— Скажите, любезные, генерал дома?
— Да, их превосходительство сичас только прибыли, — ответил бойкий мужичок, должно быть, дворник. — Вы изволите к ним?
— Да, хотел повидаться.
— А вы, извиняюсь, кто будете?
— Бывший хозяин сей усадьбы.
— Пройдите, господин, в сени, там о вас доложат.
— Хорошо, братец, пройду. Однако ж сперва надобно осмотреться. Погляжу, какова нынче усадьба-то. Надеюсь, позволите?
— Милости просим.
Радищев сразу направился к садовым воротам. Они были закрыты почему-то на замок. Он остановился в недоумении. Для чего такой запор? У кого же ключ? У дворника? Попросить его открыть? Ладно, поглядим покамест издали.
Он подошел к железной решетчатой ограде и стал смотреть через нее туда, куда хотелось ему пройти. Сад заметно разросся. Черные деревья соединились друг с другом густыми ветвями. Ветви были еще голы, но все-таки закрывали дальнюю часть сада. Не видно было ни березовой аллеи, ни лабиринта с песочными дорожками, ни пруда. Исчезла маленькая открытая беседка, в которой однажды, незадолго перед семейной катастрофой, так грустно сидели, все сбившись в кучку, обреченные дети, показавшиеся отцу уже осиротевшими. На месте той беседки генерал построил стеклянную башенку, двухэтажную, круглую, с конусной крышей. Прежде от самых ворот тянулась гряда с пионами. Теперь тут щетинились голые кусты крыжовника. Ах, пионы, пионы! Не оправдали они предания древних греков, не защитили хозяина от злых духов. И сами погибли.
Подошел дворник.
— Дозвольте вас, господин, спросить, какого вы чина?
— Коллежский советник, — сказал Радищев, продолжая смотреть в сад.
— А коли сравнить с военным?
— Ну, если сравнить, выйдет полковник.
— Так что же, ваше высокоблагородие, доложить о вас?
— Я хотел бы осмотреть сад.
— Тогда все равно я должон доложить их превосходительству.
— Скажите, а памятник в саду сохранился?
— Какой памятник? Кому он был поставлен?
— Анне Васильевне Радищевой.
— Господи, тут была могила?
— Нет, здесь стоял только памятник.
— Никакого памятника мы не видали. Должно быть, их превосходительство еще до переезда распорядились убрать, а может, убрали ранешние жильцы. Каменный-то дом, я слышал, долго снимал какой-то штатский. И садом будто он же пользовался. Вы спросите у их превосходительства.
— Да, я спрошу. Постою вот и войду в дом.
— Понимаю, ваше высокоблагородие. Тяжело. Сызмальства, поди, здесь жили?
— Нет, только с молодости.
— Все равно. Хозяином были. Легко ли. Постойте, подумайте. Я не буду мешать.
Дворник удалился в конюшню, куда минутой раньше вошел и его товарищ.
Радищев еще минут пять стоял в раздумье. Потом повернулся и пошел к полукруглому выступу каменного дома. Он подошел к двери, ведущей в сени, взялся за бронзовую ручку и тут почувствовал, что войти в родной дом не в силах. Там ведь этот генерал, подумал он. Ты будешь ждать, покамест ему доложат, покамест он решит, впустить или не впустить, а потом, если примет, придется говорить о его подлости, о подсунутых безнадежных заемных письмах. И это в доме, где столько пережито счастья и горя! Нет, нет, ты не вынесешь.
Он оглянулся, не смотрят ли из конюшни дворовые, и быстро пошел прочь.
На Невском проспекте он сел в подгадавшую извозчичью пролетку.
— Куда изволите, ваша милость? — спросил извозчик.
— В Александро-Невский монастырь.
— Он называется нынче Александро-Невской лаврой, ваша милость. Долгонько, видать, не бывали в Петербурге.
— Да, долгонько, — вздохнул Радищев.
Вскоре он слез с пролетки на площади у надвратной церкви лавры.
Монах, стоявший в пролете, под церковью, встретил его поклоном, но все-таки спросил, к кому в лавру он идет.
— К могиле жены, — ответил Радищев.
