В сенях их встретил молодой лекарь. Он провел их в мужскую больничную горницу. В этой горнице сенатор нашел довольно приличный порядок. Больные как раз обедали, каждый за отдельным столиком, покрытым вощанкой. В оловянных мисках дымились щи, распространяющие приятный скоромный запах. Все больные были одеты в чистые льняные халаты, белые шерстяные чулки и меховые шарканцы.
В женскую горницу Державин заглянул мельком, приоткрыв дверь.
Осмотрел он затем помещения инвалидов и умалишенных, сиропитательный дом. Эти заведения оставили в его душе еще более тягостные чувства, чем вчерашняя смерть Гончарова. Господи, сколько сирых, убогих и увечных, думал он, а ведь люди, живущие в достатке и благополучии, и не думают о сих несчастных, покамест не заглянут вот в такую страшную обитель.
Понурив голову, он шел впереди вице-губернатора по двору, по взвизгивающему под сапогами утоптанному снегу. И вдруг наткнулся на солдата, стоявшего у ворот. Остановился, осмотрелся и увидел высокий забор из столбов, а за ним — снежную крышу дома.
— А сие что за острог? — спросил он, обернувшись к вице-губернатору.
— Смирительный дом, — ответил тот. — Тоже желаете осмотреть?
— Непременно. А ну-ка, служивый, пропусти нас.
Козачковский провел сенатора в сенцы каменного дома, отсюда они прошли в помещение с высокими маленькими окнами и с десятком коек вдоль стен. Некоторые из обитателей сего узилища лежали, другие резались в карты за столом. Один здоровенный детина, похожий на запорожского казака, с черным чубом на бритой голове, сидел на полу в уголке, охватив руками поджатые колени. Он был голый по пояс. Все встали со своих мест, а этот как будто и не заметил вошедших. Сидел, не поднимая взгляда, о чем-то задумавшись. Державин подошел к столу и сел.
— Без денег играете? — спросил он.
— А какие же у нас тут деньги? — ответил один.
— Деньги иметь здесь не позволяют, — сказал другой.
— Будьте благодетелем, ваша милость, — сказал третий, — дайте нам хоть меди.
— Денег при себе не имею. Вы не работаете?
— Как не работаем? Пилим дрова. На все эти богоугодные заведения, черт бы их побрал!
— Работаем, а все бесплатно. За одну кормежку. Ждем вот похлебку.
— За что же вы сюда попали?
— А это кто как.
— Я вот за непослушание родителей.
— Я за непотребное поведение. Пьянствовал, разорил мать-вдову, совратил одну невинную девицу.
— Я за публичные скандалы, за богохульство.
Сенатор удивился, что все эти отпетые нарушители общественного порядка не только не скрывают свои безобразные и развратные поступки, но и говорят о них с каким-то ухарским бахвальством.
— А ты как сюда попал? — обратился он к человеку, сидевшему в раздумье на полу.
— Я-то? — переспросил тот, очнувшись. — У меня фамилия нехорошая, ваша милость.
— Как сие понять? Из плохой семьи?
— Нет, сама фамилия нехорошая.
— Какая же?
— Гнида. Гнида я, ваша милость. Из-за фамилии и страдаю. Не поглянулась она нашему квартальному.
— Ну и что из того, что не поглянулась?
— А вот иду я раз по улице навеселе, песню пою. Квартальный и останавливает. «Куда идешь, гуляка?» — «В кабак», — говорю. «Ты и так пьян, орешь на весь город. Как фамилия?» — «А на кой ляд, говорю, тебе моя фамилия? Гнида». Он счел, что это его обозвал я гнидой, и потащил в участок. Ну, я его маленько ударил и ушел. Он написал донос начальству. Потом-то уже узнал, что я Гнида, а не он, но все равно написал. Нос я ему расквасил. Написал, что я беспросыпно пью, буйствую каждодневно, распутствую. И эта бумага как раз и попадись самому губернатору. Тот и определил — засадить навечно в смирительный дом. Губернатор за всех полицейских горой стоит. Вот и сижу, дрова пилю, ем похлебку.
Державин посмотрел на вице-губернатора.
— Алексей Федорович, надобно разобраться. Помочь человеку выбраться.
— Нет, не извольте беспокоиться, ваша милость, — сказал Гнида. — Я уж два года здесь. Жена умерла, дочурка здесь, в сиропитательном доме. Идти на воле не к кому. А тут каждый день дочурку вижу. Сиделка добрая есть, показывает ее, по головенке позволяет гладить. Нет, на волю не хочу. Да и озверел я здесь, убью кого-нибудь, того же квартального, коли тот еще не подох.
— Едемте, ваше высокопревосходительство, — сказал вице-губернатор. — Вам надобно осмотреть еще народное училище.
Они вышли из смирительного дома и сели в сани.
— В училище, — приказал Козачковский кучеру.
Тот выехал со двора и направил лошадей по Спасской улице в сторону Московской.
Вот как развеялся, подумал Державин с горькой усмешкой. Печальные жилища. Печальные и страшные. До чего же несчастен и зол род людской! Одних терзают болезни, нужда, бесприютство. Другие распутничают, буйствуют, разоряют ближних своих и попадают в смирительные дома, в тюрьмы. Третьи, как Лопухин и иже с ним, властвуют и творят зло безнаказанно, если не считать наказанием божьим их духовную нищету. Именно скудость душевная присуща многим властителям.
Подъехали к трехэтажному зданию, выходящему парадным фасадом к развилке центральных улиц. То было Главное народное училище.
