Мальчик поклонился, сел на свое место.
— Спасибо, юный дружок, — сказал Державин и встал. — Спасибо, детушки. Рад, что вам не чужда и поэзия, сия спасительница человеческих душ. Учитесь, растите, мужайтесь. Смею надеяться, вы станете жить честно и справедливо.
После осмотра всех помещений училища директор пригласил гостей и старших учителей к себе на обед. Державин охотно согласился, а Козачковский отказался.
— У меня ведь неотложные дела в правлении, ваше высокопревосходительство, — сказал он. — Надобно вторично послать нарочных в уезды. Людей и дела, кои вы затребовали, еще не прислали.
— Да, да, завтра все это обязательно должно доставить. Поезжайте, Алексей Федорович, и распорядитесь построже.
— Я пошлю вам лошадей к господину директору.
— Не беспокойтесь, возвращусь пешком. Невелико расстояние.
Директор жил во дворе училища, занимая четыре покоя в одноэтажном каменном флигеле.
Обедали в маленькой, очень уютной гостиной. В изразцовом камине полыхали березовые дрова. Стол был прост, но обилен. От вина Державин отказался.
Леонтьев, старый седой бодрячок, долго и увлеченно рассказывал о своей народной школе, потом вдруг взгрустнул и заговорил о том, что собирается уйти в отставку и передать училище Потресову или Зельницкому, людям молодым, более образованным. Державин стал расспрашивать учителей, давно ли они занялись записками, что за события привлекают их внимание и каким видят сии калужские летописцы будущий губернский журнал.
Разговор длился до конца дня. Когда в гостиной зажгли свечи, Державин вышел из-за стола.
— Господа, — сказал он, — вы доставили мне большое удовольствие. Было бы весьма интересно продолжить беседу, однако мне пора восвояси.
— Позвольте вас проводить, Гаврила Романович, — сказал Зельницкий.
— Что ж, пройдемтесь, — ответил Державин.
Они вышли на Московскую улицу.
— Григорий Кириллович, скажите, мальчик сам выбрал стихотворение? — спросил Державин.
— Да, сам, — ответил Зельницкий. — Правда, сперва он начал готовить «Вельможу», но сие стихотворение очень большое, не успел бы выучить. Я сказал, чтоб выбрал покороче. Да и то взял в соображение, что «Вельможа» — сочинение зело сатирическое и неловко было бы читать его знатному вельможе при встрече. Прошу прощения, Гаврила Романович. Слово «вельможа» после вашего обличения сделалось ругательным. При сем слове зрится осел, осыпанный звездами.
— Вот так штука! — рассмеялся Державин. — Выходит, я и сам себя оконфузил. Спасибо за откровенность, друг мой.
— Да нет, ваше высокопревосходительство, я неладно выразился. Вы не такой вельможа, даже совсем не вельможа. Наичестнейший сенатор. Но мы-то принимали вас не как высокого сановника, а как первейшего российского поэта и радетеля просвещения.
— Польщен, Григорий Кириллович, весьма польщен. Ну да хватит о сем. Скажите, кто из вас примет директорство? Потресов или вы?
— Потресов, вестимо. Он хороший действователь, а меня больше тянет к познавательным предметам.
По улице, обгоняя грузовые и выездные сани, пронеслась встречная карета четверней.
— Губернаторская, — сказал Зельницкий, оглянувшись.
Но Лопухин ведь болен, подумал Державин.
— Вы не ошиблись? — спросил он.
— Нет, это Дмитрий Ардалионович помчался куда-то.
— Не в Москву ли?
— На ночь-то глядя? Нет, покутить куда-нибудь понесся.
Они дошли до корпусов гостиного двора и остановились, потому что здесь Державин должен был пойти вправо, к переулку, в конце которого стоял дом Борисова.
— Как вам нравятся сии сооружения? — спросил Зельницкий.
