Может быть, это тот экземпляр, который читала императрица, думал Радищев. Она уже изучила «Путешествие». Голубые листы, несомненно, ее заметки. А те, другие, — работа самого Шешковского. Приготовленные вопросы. Дьявол, как он смотрит! Даже не мигнет. Кого он успел допросить? Не арестованы ли Мейснер и Царевский? Зотов, конечно, под стражей, раз дает новые показания.
— Сия книга названа «Путешествием из Петербурга в Москву», — заговорил наконец Шешковский. — Скажите арестованный, кем оная сочинена?
Все начинает с самого начала, подумал Радищев.
— Эту книгу сочинил я, Александр Николаев сын Радищев, — по-канцелярски обстоятельно ответил он, и протоколист поспешно записал его слова.
Степан Иванович положил книгу на стол.
— Но в рукописи, что предоставлялась цензуре, не ваш почерк, — сказал он. — Кто вам помогал?
Ага, все-таки ищет соучастников. Неужто схватил уже Царевского? Если тот показал, что переписывал книгу, ему противоречить нельзя. Иначе можно запутаться. Но нельзя и втягивать друга в судебное дело. Может быть, рукопись еще не изъята и Царевский еще не тронут, а о почерке сказал цензор?
— Я жду ответа, — торопил Шешковский.
— Книгу я писал сам, — сказал Радищев. — Один.
— Значит, у вас есть черновой манускрипт?
— Был. Я его уничтожил, когда жег экземпляры.
— Но кто же переписывал с того манускрипта?
— А какое это имеет значение?
— Извольте отвечать на мои вопросы. Свои оставьте при себе. Мы знаем, кто вам помогал, но я хочу слышать ваш ответ.
— Писать мне никто не помогал, а переписывать я просил таможенного надзирателя Царевского. Моего сослуживца.
— Хорошо, сего ответа покамест достаточно, — сказал Шешковский.
Дальше последовали его вопросы о представлении рукописи в цензуру, о печатании книги и ее переработке после цензурного просмотра, на что Радищев отвечал уже раньше и теперь говорил четко и коротко. Шешковский тоже на этом не задерживался и скоро дошел до четвертого вопросного пункта, от которого зависела судьба изданной книги.
— Сколько ее было напечатано и сколько отдано в продажу? — спросил он, глянув в свои записи.
— Напечатано шестьсот сорок экземпляров, — сказал Радищев. — Или шестьсот пятьдесят. Не помню точно. Отдано в продажу купцу Зотову двадцать пять.
— Так, продолжаете, стало быть, запираться? Пятьдесят экземпляров хотите все же сохранить?.. Ладно, оставим покамест их в стороне. Сколько и кому вы раздарили? И сколько затем осталось?
Подаренные-то уж никак не скрыть, подумал Радищев.
— Отдано в продажу купцу Зотову двадцать пять, — повторил он, заставив Шешковского злобно сморщиться. — Подарено… Позвольте вспомнить. — Он прикрыл глаза ладонью. Нет, Мейснера и Царевского называть не надобно. Эти сумеют утаить. — Кому же я дарил? Дай бог памяти. Да, два экземпляра подарил Осипу Козодавлеву. Кому же еще? Один прапорщику Дарагану, один ротмистру Олсуфьеву. И один иностранцу Вицману. Остальные сожжены.
— Значит, осталось в целости каких-то три десятка? Нет, Радищев, больше. Помогите нам найти еще пятьдесят.
— Я помочь не в силах. Их, этих пятидесяти экземпляров, не существует.
— Однако Зотов утверждает, что получил их.
— Зотов лжет.
— А какая же ему выгода лгать?
— Перепугался и запутался.
— Перепугался, говорите? Лжет? — Шешковский вышел из-за стола, прошелся по комнате и вдруг круто повернулся к арестанту. — Это ты, подлец, лжешь, ты! — закричал он.
— Возьмите себя в руки, ваше превосходительство, — сказал Радищев. — Постыдитесь…
— Молчать! Не наводи на грех, стервец! Видел? — Он показал рукой на палку, стоявшую у стены.
— Бейте, — сказал Радищев.
— И побью, не остановишь. Переломаю ребра твои злодейские. Не посмотрю, что дворянин. И какой ты дворянин? Преступник.
— По крайней мере не выскочка.
— Что, что? Ты еще с намеком! Ты еще язвишь! Да я тебе… — Шешковский кинулся к палке, но тут же повернулся и заметался по комнате в бессильной ярости. Минуту он бегал как сумасшедший, потом стал ходить тише и тише и наконец сел за стол.
— Ну, Радищев, теперь пощады от меня не жди, — сказал он. — Сутками будешь сидеть вот тут на стуле. Сутками!
И действительно, с сего часа он ежедневно держал арестанта в этой комнате с утра до поздней ночи, приказывая уводить его ненадолго в камеру два раза в сутки: съесть обеденную капусту с тухлой говядиной, затем поужинать и малость поспать. У Радищева не оставалось времени даже на думы и тоску. Возвращаясь в тюремный покой на исходе ночи, он съедал кусок хлеба с жидкой ячневой кашей, снимал свой синий помятый сюртук и валился на кровать, укрываясь им с головой, а вскоре дежурный солдат будил его набатным стуком в дверь, а потом, после скудного завтрака, его вели к Шешковскому, и тот принимался мучить нудными вопросами. С каким намерением писал он, Радищев, свою книгу? Почему осуждал нынешний образ правления и описывал пороки оного? Для чего в бунтовской оде привел с похвалой пример Кромвеля? С какой целью порочил знатных особ? Почему хотел уничтожить цензуру? Имел ли соучастников в своем злодеянии? И так без конца.
