– Ну что, я же говорил, что зря мы это все устроили…
– Да это же Поль! – прервал его слова визг Ника-Люсьена. – Живехонький!
Он оттолкнул Рафаловича и кинулся обнимать Павла. Тот в первую секунду попытался высвободиться, но потом положил руку на тощее плечо Ника и сжал его.
– Танька, ты прости меня! Я ж не знал ничего! – кричал Ник. – Эй, Вано, ты что, не врубился? Это же Поль!
Иван, только сейчас сообразивший, кто есть кто, подпрыгнул, пробежал через всю гостиную и, широко расставив руки, спикировал на Павла с Ником.
– Ребята! Ребята! – гудел он. – Это надо же, а? Ребята!.. Ленька, а ты что как не свой?! Иди сюда!
Рафалович растерянно стрельнул глазами на Таню. Та усмехнулась и подмигнула – иди, мол.
Он нерешительно сделал шаг и оказался прямо напротив Павла. Ник с Иваном расступились, мгновенно почувствовав какую-то перемену в атмосфере. Павел стоял как вкопанный. Лицо его не выражало ничего.
– Ты… ты прости меня, – пробормотал Рафалович.
Павел чуть наклонил голову вбок и ждал.
– Я тогда… Они же никого, никого не пощадили бы – ни Лильку, ни детей! Ты поставь себя на мое место!
– Я попытался, – спокойно сказал Павел. – Попытался – и тогда понял, что простил тебя.
Он протянул руку. Рафалович всхлипнул, мотнул головой и уткнулся Павлу лицом в плечо. Его собственные плечи дрожали. Иван и Ник смотрели на них и ничего не понимали.
– Вот и славно! – громко сказала Таня. – Давайте-ка лучше присядем…
Расспросам не было конца. Павел отвечал коротко, рассеянно, а потом и вовсе уступил это право Тане, которая рассказывала за двоих, изредка обращаясь к нему за уточнениями. Он же молча курил, иногда прикладывался к холодному пиву, заново переживая все.
<p>II</p><p>(1984–1988)</p>Его полет остановила мягкая раскисшая насыпь. Он кубарем скатился по ней, проскользил немного и остановился, завязнув в липкой грязи свежевспаханного поля. Несколько минут он неподвижно пролежал на спине, вбирая густой запах земли, с изумлением сознавая, что не только жив, но, похоже, и цел. Для проверки пошевелил пальцами ног… рук… Осторожно поднял руку, потом вторую, перевернулся на бок, пощупал живот, бока. Попробовал встать. Получилось с четвертой попытки – сырая земля держала, не хотела отпускать.
Он взял направление на насыпь, черной глыбой выделявшуюся в окружающей черноте. Каждый шаг давался с невероятным трудом – ноги утопали в земле по середину икр. Через пять мучительных шагов Павел вывалился на тропинку, тянущуюся вдоль насыпи, оставив оба ботинка на память полю. Отлежался, ловя сырой воздух распяленным ртом. Подняться уже не было сил. Он пополз на четвереньках, отдыхая через каждые несколько метров. Когда и ползти стало невмоготу, он на руках подтянулся к растущему у тропинки деревцу и клубочком свернулся под тоненькими ветвями…
На рассвете, громко переговариваясь, показались мальчишки с длинными удочками. Они прошли совсем рядом с Павлом и не заметили его, приняв за обыкновенный серый булыган – который вдруг зашевелился и застонал. Мальчишки сбились в стайку, зашептались между собой, потом самый смелый осторожно ткнул Павла концом удочки. Тот поднял страшную руку, серую и осклизлую. Мальчишка взвизгнул и отбежал, бросив удочку. Павел схватился за ее конец.
– Чего ты?! – заверещал мальчишка. – Отдай!
– У-э-э-э… – ответил Павел.
Осмелев, подтянулись и другие.
– Ты кто?
– Я с… я с поезда выпал, – простонал Павел.
