Он повернулся к дверям, но тут же развернулся, подбежал к ней, крепко обнял и поцеловал в губы. Потом так же стремительно побежал прочь. У самых дверей камеры он еще раз развернулся и крикнул:
– Меня зовут Лео Крюгер! Лео Крюгер, старший… нет, бывший старший судебный исполнитель! Прощай! Я люблю тебя…
И, с силой распахнув двери, он выбежал в коридор.
– Про вино и сигареты не забудьте! – крикнула она ему вслед и услышала в ответ затихающее:
– Не забуду-у-у…
Она взяла со столика бутылку, прямо из горлышка допила остатки. Потом закурила и, не одеваясь, легла на кровать. Ее блуждающий взгляд упал на круглые электронные часы, вделанные в стену прямо над дверью, и остановился на них.
Если часы не врут и если
В казино морили тараканов. Леху, естественно, предупредить забыли, и, явившись, как положено, на смену, он долго и недоуменно дергал бронзовую навороченную ручку, стучал в дубовую дверь молоточком. Ему так и не открыли, только за армированным стеклом сверкнул перебитой рожей Старшой и волосатой лапой показал: чеши, мол, отсюда, до завтра свободен.
– Суки! – сплюнув, пробормотал Леха. – Хоть бы позвонили, так я бы с утречка на дачу смотался. А так день, считай, пропал.
Домой, в гегемонский отстойник на проспект Большевиков, не хотелось совершенно, и как-то само собой вспомнилось, что совсем неподалеку, в «Прибалтийской», работает армейский еще дружок Стас, тоже после дембеля пошедший по части секьюрити. Стас давно уже зазывал Леху в свое заведение закусить, расслабиться, да не получалось как-то. Все недосуг было. А вот и досуг нежданно образовался. Только бы Стас на месте оказался.
Стас оказался на месте. Более того, он как раз сдавал смену и другу обрадовался несказанно. По-быстрому переодевшись в «гражданское», то есть в джинсы и розовый пиджачок, он уволок Леху в ресторанный зал. Для разгону взяли литруху всамделишного «Абсолюта» (своих не дурят!), белужины с черемшой и хреном, расстегаев. Разговор развивался предсказуемо – вспоминали былое, товарищей по оружию. После второй разговор плавно перетек в настоящее: семья, работа. Невольно начали сопоставлять, делиться опытом.
– Главное ведь в нашем деле что? – вопрошал Стас, постукивая пальцем по столу. – Главное – это фейс-контроль, а по-нашему говоря, мордальный. Чтобы, значит, нежелательный элемент не допустить, а желательный, наоборот, лишними придирками не обидеть.
– Это верно, – поддакнул Леха. – У нас, как у саперов, права на ошибку нет. Хоть в ту, хоть в другую сторону ошибешься – со службы в три шеи, а тогда хоть в грузчики иди.
– В грузчики оно тоже того, – авторитетно заявил Стас, окинув красноречивым взглядом тщедушную Лехину фигуру. – Не всякого возьмут. Опять же сокращения везде, заводы закрываются, части военные расфасовывают.
– Расфор… расформировывают, – поправил Леха.
– И это тоже, – не утрачивая солидности, кивнул Стас. – В общем, без фейс-контроля никуда. За считанные секунды сумей любого кадра прочитать.
– Ага. Вот этих, например, я бы не пустил, пока лимон не предъявят. – Леха показал на компанию краснорожих мужичков, гомонящих в дальнем конце зала.
Стас иронически фыркнул.
– Ты чего? – обиженно спросил Леха.
– А того. Учиться тебе, дорогой товарищ, и учиться. Это же железнодорожники контракт с ирландцами обмывают. У них у каждого лимоны из ушей торчат, да не деревянные, а настоящие, зеленые.
– Откуда? – недоверчиво спросил Леха. – Дороги ведь убыточные.
– Потому-то и торчат. Дотациями государственными с умом распоряжаются.
– А у этих тоже лимоны из ушей? – язвительно спросил Леха, показывая на двух пожилых, скромно одетых теток, чинно вкушающих фаршированный авокадо.
– У самих – не знаю, а у конторы их точно, – заверил Стас. – Евангелисты какие-то. Третий месяц два «люкса» держат, чуть не по тонне баксов каждый день выкладывают.
Леха присвистнул и обвел глазами зал, намереваясь хоть на ком-то отыграться перед Стасом. Но в этот час в ресторане было почти пусто: время деловых ланчей кончилось, вечерняя публика еще не подвалила.
– Про этих что скажешь? – спросил Леха, показывая Стасу за спину.
– Про кого? – недоуменно спросил Стас. – А, про этих… Дай-ка пересяду, так плохо видно.
