На первый взгляд песня отдает мелодраматическим примитивом, сентиментальным раешником, да еще с привкусом социальной демагогии, но ведь в ней есть эмоциональный заряд: недаром милиционер ее пел с подлинным чувством. А я по причине грусти нашел в тексте не только слезливую сентиментальность, но и следы философской проблемы Господина и Раба по Гегелю[6].
Грусть возникла от тайного переговора с сопровождением. Я настаивал на том, что просто возьму все ценности и пропаду их якобы продавать. А Бармалея оставлю обманутым, но свободным.
Комитетчик Майоров настаивал на другом варианте. Проследить и взять на месте захоронки.
— А если он в разных местах закопал, — спорил я. — А если он не любит хранить яйца в одной корзине. — И даже добавил для убедительности: — Don't put all your eggs in one basket. — Но понял меня, вроде, только комитетчик.
— Мы не можем рисковать! — твердил подполковник Замятин. — Там ценностей на несколько миллионов, сам Никита Сергеевич под контролем держит операцию.
Но тем временем вечер плавно перетек в ночь, гости раззевались и я выпроводил гостей.
— Ну что, Георгий, — сказал, — подождем часик, да и на охоту.
— Ага, — сказал он вяло. — Пойдем на кладбище.
— Почему на кладбище? — удивился я.
— Так я там брюлики затырил, на бабаниной могилке.
Хорошо весенней ночью на сельском кладбище. Главное, все спокойно и пахнет приятно — свежестью.
Только Бармалей, припавший на миг к неогороженной могиле с простым и темным от старости крестом, вдруг взвыл раненным вепрем — утробно и глухо. Начал рыть, сминая просевший холмик, вырвал крест и сел на слежавшуюся землю.
— Все, нету-ти. Кто-то скрысячил!
Я знал, кто скрысил, но промолчал. Эта майорская крыска гебешную подслушку где-то заныкала в избе. Скорей всего еще до нашего заселения. Впрочем, что зря пену пускать — задание выполнено. Можно возвращаться на работу, получить зарплату за несколько месяцев, премиальные. И наконец определиться — чем я должен заниматься в МУРе. Если так и будут совать подставным, то я лучше рапорт подам и построю свою новую жизнь более самостоятельно.
И тут на меня бросился Бармалеенко, размахивая обломком креста. В полной луне его фигура выглядела апокалиптически.
