– Именно, – лукавый чех выпустил изо рта кольцо дыма. – Вот лошади, бери любую. Мы станем кругом, это будет арена. А вздумаешь удрать, – с ухмылкой сказал он, – пеняй на себя.
– Так точно, господин поручик, – обрадовался Петружелка, – ať ukáže, co umí[13]. А не сорвет potlesk, аплодисменты, zastřelíme ho u polní kuchyně[14].
– И съедим, – ласково добавил поручик, попыхивая трубочкой.
Боязни не было, а просто страшно шалили нервы. С двумя караульными Ботик отправился выбирать лошадь для своего, как видно, последнего представления. Лошадей было много, не только гнедые на поляне, в слабо освещенных узеньким окошком денниках товарняка стояли чубарая и соловая, серая в яблоках, вороная, гнедая с белой гривой. От них такой дух шел родной – прямо облако духа, запах гривы, сена, овса, навоза, буржуйка в вагоне – еду согреть, вода на полустанках, – все это напомнило его цирковые скитания.
Лошади холеные, намытые и начищенные, Ботик оглаживал их, похлопывал по бокам. Они в ответ глубоко втягивали воздух, переступали с ноги на ногу, скашивали глаз, потряхивали мордой. Все были хороши, ни старой клячи, убогой и дохловатой, отборных лошадей, черти полосатые, прибирали к рукам. Но как угадать единственную, которая сослужит службу, а то и спасет ему жизнь?
Только бы не попался увалень и меланхолик, тогда все пропало. Боря как-то слышал, Рок Шеллитто, наездник, сын хозяина, говорил, что лучшие верховые – восточно-прусской породы, в их жилах много арабской крови. И правда, они пылкие и смышленые, ты еще подумать не успел, он уже схватил на лету.
Вот бы найти резвого араба, взрывного жеребца. Все, что от него требуется, – бешено скакать по кругу! Рысь и галоп, детские игрушки, легче легкого. И, может быть, прыжок, но это как пойдет…
Ботик по опыту знал: самые надежные – темно-гнедые. Серые и белые слишком нежные, рыжие скоро устают, а вороные – уж больно горячие. Боря критически озирал коней на поляне, когда взгляд его упал на гнедого жеребца с угольной гривой, таким же хвостом и светлыми подпалинами на караковой рубашке. Ноги у него постоянно были в движении, топтали траву, пружинили на крепких и круглых копытах, резко выступали мышцы и сухожилия под тонкой шерстью.
Ботик окинул глазом все его стати: здоровяк, ладоней семнадцать в холке, не меньше, туловище вытянутое, как раз то, что нужно для хорошей рыси, при этом – широкий круп, мечта акробата. Проверил «стрелку» на переднем копыте, пощупал зубы, огладил мускулистую шею.
– Чех, – сказал Ботик. – Я буду звать тебя Чех.
Конь вздрогнул, прижал заостренные уши, наклонил голову, опустил веки с темными ресницами. Ботик взял в ладонь его ухо, он любил подержать лошадиное ухо в кулаке, ничего нет приятней на ощупь, чем хрящ лошадиных ушей, говорил мне Боря. Ухо у коня самое отзывчивое, он ухом почует, что ты за фрукт и чего тебе от него надо.
Хваткими губами Чех потянулся к карману гимнастерки, стал обнюхивать и покусывать пуговицу, в кармане вполне мог заваляться огрызок от сухаря.
– Прости, брат, – вздохнул Ботик, – угостить бы тебя сухариком с морковкой, да у самого маковой росинки с утра не было.
Боря обнял Чеха обеими руками, прижался носом к его храпу, вдохнул, еще раз потрепал по шее, сбросил ботинки и без всяких стремян вскочил к нему на спину.
Караульные отвязали коня и взяли под уздцы.
Десятки парней, подстриженных кто полубоксом, кто под польку, в маслянисто-сверкающих сапогах, в добротных гимнастерках, чисто орлы степные повылетели из вагонов, окружили артиста-самозванца, смеясь и перебрасываясь фразами, смысл которых сводился к одному: по-любому будет цирк.
– Budeme hrát?[15] – из окна высунулась рука с начищенным корнетом.
– Музыка всегда кстати – и на свадьбе, и на похоронах… – философски заметил поручик с пером на шапке. – Pojďte sem, pane Dvořák! Alexandře! Přineste mi sem buben![16]
Плотный мужичок средних лет в белом чесучовом кителе, в темных галифе явился с корнетом, за ним спрыгнул из вагона барабанщик.
– Co mame zahrát? – спросил корнетист. – Co Neapolský tanec? Rusové mají rádi Čajkovskýh[17].
– Начнем с «Неаполитанского», – кивнул Ботик. – А дальше зажигай, как знаешь.
– Дайте мне три картошины, – велел Ботик кашевару. – И нагайку! – крикнул он какому-то верзиле, который как раз поигрывал нагайкой, свесив ноги из вагона.
Тот взял и бросил нагайку Ботику.
– Chytej, partyzáne! – крикнул он со смехом. – Лови, партизан!
– А не боишься, что он тебя нагайкой огреет? Že tě tím bičem přetáhne? – спросил поручик.
– Stáhnu z něj kůži, я с него шкуру спущу! – со смехом ответил верзила.
Картошку Ботик рассовал по карманам отцовских галифе. Караульные ввели коня в плотный круг солдат. Вернее, полукруг, поскольку большую часть «манежа» ограничивал собой бронепоезд.
– Ты цыган, вор, мы тебя расстреляем все равно, будь ты большевик, красная собака или вор-цыган, один хрен, – Петружелка смачно плюнул, потом повернулся к товарищам и с таким видом, словно собрался Ботику горло перегрызть, предупредил: – Hlídejte ho!!! Když bude třeba, střílejte![18]
