Рваный ветер холодный с моря, запах воды, мир объят синевой, зачаленные к пристани желтые, лиловые, малиновые лодки качались, толкая друг друга боками, стукались носами в пристань.
Иона закрывал глаза, и вдруг накатывали на него ихес с нахесом, и однажды представший перед ним в видении Илья-пророк возвестил, что ангелы небесные, слуги Всевышнего, пользуются его напевами в скорбных молитвах, что безбрежные просторы этого мира – не иллюзия и не реальность, и мы движемся в никуда из ниоткуда.
Так Иона играл на берегу, пока не падал от изнеможения, а потом приносил Мите чебурек с тунцом и сельдереем или бараньи тефтели.
– Приперлись за тридевять земель кисель месить! – хмуро говорил Митя, вконец утративший все, что приносит успокоение сердцу, поглощая чебурек.
Наступала весна, ветер переменился, пыльный и обжигающий, теперь он дул с юга, из пустыни, сдувал, рвал палатки на берегу, раскидывал жалкую утварь беженцев, но вдруг замирал, море становилось ровным как зеркало, отражая русские корабли, стоящие в бухте как призраки, без движения, вкопанные в лазоревую гладь моря: «Алмаз», «Звонкий», «Капитан Сакен», «Гневный», «Цериго», «Ксения»…
С весной пришла беда, Митя заболел дизентерией, лихорадящего, перенесли его в лазарет, на «Жаркий». Там он был не один такой, но умер только он, в три дня сгорел, не приходя в сознание. Трое суток Иона заботился о друге и вполголоса играл ему на трубе.
– Прибыли мы на край мира на погибель свою, – сказал в лихорадке Митя. – Дуй, брат, отсюда куда подальше! …Прости, Царица Небесная…
Прах его был закопан в африканской земле у местечка Надор, среди других русских, бежавших с армией Врангеля. Под землей остались лишь кости и тени. Распался оркестр, черная меланхолия навалилась на Иону, как когда-то на пароходе «Святой Георгий» или, как его там, «Красный Юг».
Только до него дошли слухи, что во Францию будет бесплатный пароход, собрал он мешок, туда положил свою трубу, взял Митин саксофон и уплыл в Марсель, где прожил четыре года, играя на трубе в портовых забегаловках.
Пока зимой тридцатого года не вступил на корабль «Св. Анна», который шел в Нью-Йорк.
Поезд был под завязку набит красноармейцами, спали по двое на полках, сидя, привалившись друг к другу, не выпуская из замерзших рук винтовки.
Чух-чух-чух, чи-ту, чи-ту-ту, стучало в висках Ботика, едем в Читу, что там будет? В Забайкалье все двигалось, как зыбучие пески, там, где по сводкам орудует неприятель, – тишь да благодать, а где никто и не предполагал, вдруг налетали – то казаки-семеновцы, то алапаевцы, то смирновцы…
Отряд, в котором служил Ботик, ехал замирять, а если не согласны с советской властью – добивать безжалостно рассеянные по лесам партизанские формирования, счет им шел на сотни.
Посреди ночи на позабытом богом полустанке в вагон заскочил некий человек, укутанный в волчью доху и шапку из лисьей шкуры. Озябшими руками он вынул из-за пазухи бумагу и показал начальнику поезда. Тот кивнул, и неизвестный пассажир пристроился на лавку к Боре. Он протянул руку, тонкую, сухую и очень холодную, пожатие крепкое – чугунные тиски:
– Поэт Ярославский.
Сразу доложил, что сидел в колчаковской тюрьме в Иркутске за большевистскую пропаганду и был освобожден месяц назад, теперь держит путь в Мозгон.
Он снял шапку и показался Ботику существом небесным, таким неожиданным среди заскорузлых солдат в эшелоне – с длинными русыми волосами, светлоглазый поэт. Когда Ярославский говорил, взгляд его был устремлен чуть выше твоей головы, рассказывал мне Ботик, будто он обращался не к тебе, скрюченному, усталому, измученному войной, а к чему-то большему, что тоже ты, но кто об этом помнит?
Ехали долго, спотыкаясь на полустанках, объезжая черный с пятнами серого льда Байкал по кругу. Ботик выглядывал из окна вагона, силился определить, где они. Александр, почти не глядя, называл места:
– Выдрино… Танхой… Каменск… Я все места эти знаю, с Нестором Александровичем здесь партизанили.
– А кто это, Нестор? – спрашивал Ботик.
– Дед, Каландаришвили, я у него в эскадроне анархистов культурой заведую. Колчак за голову Нестора сорок тысяч обещал. Мы столько их поездов под откос пустили – с десяток, не меньше. Так что мы вам, Красная Армия, подспорье, без нас вам бы туго здесь пришлось, места таежные, дикие, а мы тут все заимки и просеки знаем… Вот тебе на память книга моя, – Александр вытащил из потертого кожаного баула небольшую коричневую брошюру, развернул и на первой странице написал синим карандашом размашисто:
– А что такое анабиоз? – спросил Ботик, недоуменно посмотрев на Ярославского, который, казалось, именно и ждал этого вопроса.
Глаза его вспыхнули голубым пламенем. Он вскочил, ткнул узловатым пальцем в обледенелое окно:
