Крио полностью

Он порылся в кармане, достал какую-то бумагу. Они ее забрали и сказали:

– Пройдемте.

– В чем дело? – спросила я.

– Идите, женщина, идите. Разберемся.

И они повели его куда-то, растворившись в наших туманах.

А я, потрясенная, свернула к себе во двор.

Крым нависал над Стожаровым огромным лоскутом разноцветной материи, разорванный саблями, обожженный шрапнелью, выстрелами, пропитанный кровью мертвых красных и белых, убиенных на поле боя и просто, без причины, за то, что попались под горячую руку озлобленных вояк. И этот лоскут велено было протряхнуть, выстирать, выбить старорежимную пыль и заново пришить к Советской республике. «Но пришивать можно только чистую ткань, поэтому давить надо всех, кто против нас, как вшей…» – говорил Пятаков, стуча по полу каблуком ялового сапога, показывая Макару, как надо давить недобитых врагов. Ему вторил толстыми губами Бела Кун: «Крим – это бутилька, и в этой бутильке мы уморим их всех, не выпустим буржуйского джинна на свободу, не стесняйтесь расстреливать, товарищ Стожаров, война еще не закончилась».

С толстой папкой директив и указов, окутанный табачным дымом, опрокинутый словами ненависти, Макар уходил из Ревкома, но не сразу шел к себе в сирую комнатушку в огромном деревянном доме-коммуне, куда поселил его с Панечкой давний друг Юрий Петрович Гавен, обитавший с семьей там же.

Макар шагал быстро, длинной дорогой, чтобы проветрить мозги, глядел в темное звездное небо, размышляя, когда же наступит, наконец, это светлое будущее, про которое говорил товарищ Ленин, где каждый равен каждому, все станут братьями, а звезды с облаками раскинутся на ветвях Древа, корнями и кроной обнявшего мир.

На другой день, в воскресенье, в доме-коммуне, в просторной голубой гостиной пели несравненная Тоня Нежданова и Леонид Собинов, застрявшие в «бутильке» по воле Крымревкома. Слушали их, среди прочих обитателей коммуны, Семашко, Луначарский, Гавен и Стожаров. Юрий Петрович отвел в сторонку Макара и сказал:

– Сидим тут, песни слушаем, а кругом черепа трещат…

Выходя из Ревкома, ловил Макар злые, настороженные взгляды обывателей; испуганные люди старались не попадаться на пути, обходили, как чумных, за три версты, пытались затаиться, потеряться, забиться в угол, скрыться из виду, хоронились в домах, прятались во дворах. Но и там находили их работники особых отделов, гребли, как граблями, молотили, как зерна, отделяя от плевел, а потом жали всем прессом, превращая людей в жмых, избоину, зарывая в сухую землю, как перегной.

Это не люди, это белые, казаки, буржуи, попы, это балласт, и нам с ними не по пути, говорил себе Макар, глядя в окно своего кабинета на Пушкинской улице, и не соглашался с самим собой.

И снова увидел он Вернадского – в черном пальто, в шляпе, с тростью, так низко опустившего голову, будто академик видеть не желал решительно ничего, кроме земли с ее бесконечным разнообразием минералов.

Вернадский шел в Ревком на поклон к новой власти, как ходил к барону Врангелю, воля принуждала сознание ученого принять необходимые условия существования жизни на этой планете, и он ей инстинктивно повиновался.

Профессура Таврического университета отличилась – им раздали анкеты с вопросом: «Ваше отношение к террору вообще и к красному террору в частности?»

Шестнадцать профессоров из восемнадцати, все как на подбор ученые с крупными европейскими именами, ответили честно, но «неправильно» и были уволены. Теперь они лишились содержания, и некоторые принуждены продавать бублики, спички и керосинки.

Чтобы спасти преподавателей от голода, ректор Таврического университета подал Ревкому прошение – причислить их обратно к университету, либо он подает в отставку.

Стожаров смотрел на этот прямой столп знаний, вглядывался в круглые очки старика и думал: «Нашел время хорохориться».

– …Таврический университет обязан продолжать работу, он важен для мировой науки, для государства, для всей массы биологического вещества… молодой советской республики – так завершил речь академик своим высоким глуховатым голосом, который быстро гас в многолюдных аудиториях, но в кабинете Стожарова звучал тревожным набатом.

«Не будь окуляров, пробил бы мне взглядом лоб», – подумал Макар.

– Дело серьезнее, чем вам кажется, Владимир Иванович, – сказал Стожаров. – Сами вы гужевались с Керенским и Деникиным, сын уплыл в Турцию с Врангелем, а вы-то почему остались? Для вас – что буржуи, что большевики, – хрен редьки не слаще?

– …В сущности – да, – Вернадский утомленно опустился на стул. – Не знаю, поймете ли вы меня, Макар Макарович, наука показывает, что одни и те же законы действуют – как в небесных светилах, так и в мельчайших молекулах и атомах. Поэтому любые твари Земли, я повторяю – любые: и «белые», и «красные», и даже украинская директория видятся мне как одно живое вещество, то есть совокупность живых организмов. Заметьте, мы рассматриваем не свойства объекта в целом, а только те, что связаны с его массой, химическим составом, энергией и объемом.