В своей книге Макар пытается дать упорядоченное описание крымских событий этого периода, однако уловить их последовательность невозможно из-за обилия цифр и потоков крови, а также нагромождения подробностей вопиющего нарушения закона земли и неба, где любой мыслимый порядок растворяется в хаосе безумного зверства. К тому же старик там пророчески намекает на все предстоящие бойни, будто бы имея отчетливое предвидение дальнейшего хода событий.
Владимир Иванович шел неторопливо, не поднимая глаз на вокзальные транспаранты, гласившие: «Рождается новый могучий светлый и радостный мир коммунизма. Будем же достойны его!», «Вперед на борьбу с капиталистическим режимом, за новую жизнь, величие и красоту которой мы с трудом можем представить…»
Макар самолично провожал академика, прикрывая его своим большевистским авторитетом. Суетился, заносил вещи, устраивал. За всеми заботами едва успел обнять Панечку на прощание.
Когда двери закрылись и паровоз, извергая сладкий каменноугольный дым, потащил переполненные вагоны в сторону Москвы, а там и Петрограда, Макар еще долго стоял на перроне, смотрел им вслед. И только поезд пропал с полоски горизонта, дым рассеялся, небо стало опять лазоревым и сквозным, какое бывает лишь в Крыму.
Стожаров развернулся и быстрым шагом двинул по привокзальной улице.
Мостовая бугрилась булыжником, Макар шел и шел, и встречные люди обтекали его живой немотствующей массой, полужидким пахучим веществом, вся таблица Менделеева пульсировала в них, кальций, магний и всякие другие вещи, химическая энергия биосферы выявляла из лучистой энергии солнца совокупность живых организмов земли. Вон их сколько приехало по ленинской путевке, чахоточных, голодных, слабых до прозрачности, объединенных в круговорот вещества и энергии, понятия не имеющих о том, что, балансируя между тьмой и светом, Земля летит в пространстве, и каждый из них – лишь комбинация атомов, которая движется неумолимо к Надземному миру, чтобы стать гражданином Космоса…
– Тьфу! – Макар стукнул себя по лбу, остановив лавину, рухнувшую на его голову из ноосферы, и отправился расселять прибывших тварей Земли и детей Солнца по санаториям.
Иона обычно не жаловаться на здоровье, даже в колымских краях, объясняя это «наличием свежего воздуха и физическими упражнениями». Да и на войне он чувствовал себя «нормально», если не считать ранения под Воронежем у деревни Алексеевки в январе сорок третьего года: вроде как возле уха, рассказывал он, услышал цыганский кнут и тут же потерял сознание. Очнулся – перед глазами плыли тени в полушубках, и вместо головы – пшик!
– Нету головы! – сказал он.
– А что есть? – спрашивали тени, склоняясь над ним.
– Дырка от бублика! – отвечал он, блаженно улыбаясь.
Контузия не прошла даром, все подумали, кларнетист рехнулся!
Иона и впрямь стал совсем помешанный: радовался каждому дню, жал всем руки, целовал медперсонал и вышел из лазарета блаженный, безоблачный, в каком-то смысле – да, без головы, – с мозгами набекрень, уж это точно.
И вот теперь, на седьмом десятке, Иона почувствовал: пора наконец обратиться к врачу – сильно щемило внутри живота, похудел на пару килограммов, не слишком заметно, а все-таки. Боря повез его в клинику на Пироговке, где когда-то и сам лечил желчный пузырь.
– Там полы не паркетные и врачи не «анкетные», – успокаивал он друга, – а настоящие замечательные доктора!
Клиника внутренних болезней находилась недалеко от Новодевичьего кладбища, где покоились Борины товарищи, в красные праздники он навещал их, вот и на этот раз они с Блюмкиным туда заглянули, сели на лавочку возле стенки «старых большевиков», выпили по стопарику, Иона достал из футляра кларнет и сыграл пару аккордов из Глена Миллера.
– Пусть спят спокойно, – сказал Боря. – Только не играй побудку.
– Ни в коем случае, – сказал Иона.
Блюмкина встретили хорошо, завели карту, положили на обследование, отправили на рентген. Доктор Пантелеев – в чистом белом халате и золотых очках – понравился Ионе. «Мало говорит и только по делу», – подумал он.
Пантелеев посмотрел снимок, вывел Борю в коридор и сказал напрямую:
– У вашего друга, Борис Филаретович, рак поджелудочной железы, жить ему осталось от силы два месяца. Операция не поможет, если только облучение и химиотерапия, но это временно.
Боря вернулся в палату, сел на краешек кровати. Его старый друг, музыкант, золотой человек приподнялся и сел рядом с Ботиком. Они молча сидели, пока не вошла сестра с уколом.
– Давай, коли, не бойся, – сказал Блюмкин и широко улыбнулся. Он вообще любил улыбаться – у него были два золотых зуба, яркие, начищенные до блеска, они сверкнули, и как-то стало веселей на душе.
– Еще не все потеряно, мы вырвемся из окружения, прорвемся, друг ты мой дорогой! – сказал Ботик, обнял за плечи Иону и заплакал.
«Весна, Панюшка!
