– Понимаешь, надо браться за дело с самого низу, – объяснял Николай, – сплотиться вокруг советов рабочих и солдатских депутатов, установить строжайший революционный порядок, и никаких колебаний и сомнений. Только твердость, стойкость, выдержка и решительность!
Вечер был тих и безмятежен, солнце медленно садилось за левый берег Витьбы, заваливаясь, как краснорожий пьяница на завалинку, одаривая горожан последними золотыми лучами.
Сходка называлась «Вечер поэз», все было построено по модному принципу демократии: любой, кто считал себя поэтом, имел удобный случай выйти на маленькую эстраду и огласить свои сочинения.
Присесть, между прочим, некуда, и не последнюю роль в таком изобилии народу играл Блюмкин, поскольку по пятницам исполнял в «Башмаке» короткие пьесы на кларнете вместе с пианистом Семой Гендельсманом, вздорным длинноносым юнцом.
Каждому встречному Сема говорил вместо приветствия, заикаясь: я-я-я у-чился у самого А-артура В-винцента Л-лур-рье! И если слышал в ответ: впервые слышу, Сема сразу хватал наглеца за грудки.
Так за свою гордыню поплатился Криворот, хотя хорошо было бы к трубе и кларнету добавить страстное звучание саксофона, напоенное чувственным опытом Биньомина и его томительными воспоминаниями о пережитых романах. В этом смысле Биня намного превосходил дикаря Гендельсмана и анахорета Иону.
Кто такой Лурье, Иона понятия не имел, ясно одно: Артур-Винцент – одиозная личность и оригинал, возвестивший в своем «Манифесте нового слышания» новую гармоническую эпоху взамен обветшалого музыкального старья.
Когда Коля с Ботиком вошли, Сема, сложившись в три погибели над фортепиано, как деревянный плотницкий метр, свесив патлы на клавиатуру, лихо играл синкопы. Пальцы порхали над клавишами, лицо напоминало птицу с клювом, которой сыпанули просо. Все было в этой игре – и беспорядочность его жизни, и Небо, и Земля, и медленное сжигание самого себя на костре всепожирающего искусства.
Он встряхивал, поражал, пугал эскападами, требуя, чтобы Иона поддавал пару на кларнете.
– Как я сыграю? – недоумевал Иона, он и в нотах-то разбирался не слишком, а тут вместо нот – сплошные геометрические фигуры на нотном стане. – Я ведь ни разу не репетировал…
– В детстве надо было репетировать, теперь уж поздно, – заносчиво отзывался Гендельсман. – Главное, узреть поступь чуда и до отказа насытить ее звукопятнами, брызгами и всплесками. Нужен грубый звук сырой – пока в горле не пересохнет и не захочется пить! Слушай только себя, парень, и, конечно, меня! Эт-то тебе не «Чиримбим-Чиримбом»!
У Ионы голова шла кругом, поэтому он быстро кивнул Ботику на дальний стол, накрытый черной клеенкой, разрисованной летающими евреями и беременными коровами.
Ботик взял кружку пива, Ежов – чай и пару баранок. Там уже сидел взъерошенный молодой человек с тонкими усиками, в мягкой кофте с отложным белым воротником. Он так и подскочил на стуле, когда увидел, что Ботик поставил кружку с пивом на голову коровы.
– Господа, будьте осторожны, это живопись… моя, кстати, живопись, не испачкайте. Подложите салфетку под кружку, умоляю вас, господа…
Многие здесь курили как паровозы, чем ужасно нервировали художника, круглые сизые облака дыма поднимались под потолок «Башмака футуриста», застилая диковинную расписную конструкцию, похожую на страшный сон чертежника: нагромождение черных и красных квадратов, треугольников и овалов. Структура зловеще нависала над столами, угрожая в любой момент сорваться и рухнуть тебе на голову.
Под наигрыш анархического дуэта выскочил юноша в форме гимназиста.
– Мы здесь собрались, – крикнул он, – чтобы славить свободу и поэзию, да здравствуют творцы нового времени, да здравствует всёчество!
Гул одобрения прокатился по залу.
Коля вынул из кармана свою тетрадку и глазами пробежал аккуратно записанное стихотворение, которое собирался читать. Ботик впервые видел его таким взволнованным.
– Выступает гений верлибра Илизард Безграничный! Покорнейше прошу любить и жаловать! – объявил ведущий, и на сцене появилась высоченная хворостина, мощь загробная, в клетчатом пиджаке и коротких английских штанах с гетрами. Его бледное тонкое лицо с выпуклыми африканскими губами украшал рисунок лошадки на впалой щеке, а в петлицу пиджака была вставлена пряничная деревянная ложка.
Илизард медленно поднял нечеловечески длинные пальцы к черным и красным квадратам, как бы взывая к неким божествам, и вдруг загудел и затрясся, будто под током высокого напряжения, мотая головой, сверкая белками, скаля зубы, глотая воду стакан за стаканом.
Жестикуляция – не совсем подходящее слово для этой молниеносной смены движений, как в фильме, нарочно ускоренном перепившим механиком. Его долговязая фигура раздваивалась, троилась в голубоватом дыме кабачка, гнулась и содрогалась. При этом он дико вращал глазами, выталкивая изо рта смутные, яростные и бессмысленные строки:
– Кухаку зурбень паягадя вифачай аскол уймит шкаляру!!! Шелячай белец июс нюхьчи исачяй жъмец сус свячи! Фарьксам!!! – и жадно пил воду, дрыгая ногами.
