Не беда. Состоялся отчаянный военный совет, в результате которого решено было отправить в Кремль разведчика в санитарной машине.
Квесис притормозил автомобиль, распахнул дверцу:
– Сестра! Кто ваш отец?
– Он был рабочим у Бромлея.
– Годится! Поедете по маршруту Маросейка, Ильинка. Вам надо обследовать Воскресенскую и Красную площади, пробраться в Кремль – выяснить положение пятьдесят шестого полка…
Красавец! – мне рассказывала Панечка, сжимая руки на груди. – Глаза лучистые, на подбородке ямочка и бакенбарды на висках. Ну – загляденье!
Зато его товарищ – полная противоположность: глаза сверкают, на впалых щеках вздыбилась багровая щетина. Трудно даже представить, сквозь какие пожары, ветер, пыль и тревоги, льды, я не знаю, снега€, не говоря уже о круговоротах рождений и смертей, леший принес его в первый день ноября семнадцатого на угол Ильинки и Варварки.
«Невероятная баба, – думал Стожаров, – я, кажется, пропал!»
Он стоял – с боевыми палицами и дисками, озаряющий сумерки ослепительным сиянием, и сурово глядел ей в лицо, так что по спине у нее побежали мурашки.
– Ты вот что, – сказал Макар, потирая на холодном ветру озябшие руки. – Окинь по-быстрому площадь цепким взглядом, выясни обстановку – и назад. Но только возвращайся, – сказал. – Я буду тебя ждать.
Вдруг он наклонился – с пылающими зрачками и пылающим огнем вместо уст, обнял ее и поцеловал.
– Представляешь?! – говорила мне Панечка. – Воспользовался, стервец, напряженной фронтовой обстановкой!
Тут он застонал и схватился за бок.
– Вы ранены? – спросила она.
– Нет, – ответил Макар. – Просто из моего ребра сейчас бог сделал женщину.
Дверца автомобиля захлопнулась, и Панечка уехала. А эти двое остались глядеть на угасающую красную полоску в небе, пытаясь не показывать вида, как они потрясены и встревожены.
Всю ночь строчил пулемет, свистели пули, рвались гранаты. К утру сводное подразделение красногвардейцев и самокатчиков выбило белых из гостиницы «Континенталь». Впереди – зубчатые стены Кремля и кремлевские башни Красной площади.
В трубки полевых телефонов с Замоскворецкой стороны и Остоженки все чаще прорывался командир красногвардейского отряда, директор московской обсерватории Павел Карлович Штернберг, спец по проблеме движения полюсов Земли и других планет Солнечной системы, хранивший в обсерватории оружие и боеприпасы. Там, у себя под телескопом, он изготавливал ручные бомбы.
– Довольно миндальничать! – с Кремлевской набережной громыхал Пал Карлыч сквозь треск проводов. – Жахнем по Кремлю тяжелой мортирной артиллерией, и точка.
– Взорвем все к чертовой бабушке! – подливал масла в огонь его сподвижник, старый химик, руководитель артиллерии Красной гвардии Замоскворецкого района пиротехник Гопиус.
Несколько часов назад эти двое предлагали разнести пироксилиновыми шашками и динамитом Китайгородскую стену: она служила крепостью для юнкеров. Однако удар красногвардейцев почти одновременно во все ворота сломил сопротивление на вверенной им территории, где каждый дом и церковную колокольню приходилось брать штурмом.
– А ну-ка задай им пфеферу! – кричал в телефонной трубке Штернберг, держа под обстрелом пулеметов и артиллерии штабы противника: один – в неприступном Александровском военном училище, другой – у Никитских ворот. – Сейчас мы устроим атаку Земли гигантскими астероидами!
Пешая, конная, автомобильная разведка доносила Квесису: очистили от юнкеров Театральную и Воскресенскую площади, здания Московского университета, Манеж, Исторический музей, Китай-город… Красные прорываются со всех сторон к центру. Заняты вокзалы, перекрыты пути подъезда эшелонов противника.
– Павел Карлович! – сдерживал Квесис разбушевавшегося астронома. – Белые вот-вот капитулируют. Их положение безнадежно. Не стоит производить лишних разрушений.
– Да пусть они там все запилятся пилой! – кричал звездочет Штернберг. – Или мы жертвуем людьми, или историческими памятниками!
Из Кремля вернулась Панечка, соскочила с подножки санитарного автомобиля.
– Ты что так долго? – заорал Макар. – Мы как на горящих углях сидим, а она ползет, как улитка.
Он оглядел ее, словно ощупывая глазами – точно ли она сохранилась вся в целости. Видно было, что у него отлегло от сердца. А Юлиус – просто молча глядел на нее,
Паня сняла серый от пыли платок и доложила командирам: через Иверские ворота поднялись на безлюдную притихшую Красную площадь, объехали Лобное место. Автомобиль плотным кольцом окружили бойцы женского ударного батальона, ее вроде приняли за свою.
– Как наши? Много ли убитых и раненых? – теребили рукава Панечкиной черной санитарной шинели то ли женщины, то ли кто – во мгле не разобрать, видно, что народ плечистый, грудь вперед, в фуражках и огромных сапогах.
