— И я, конечно, тоже. И вы сказали, если есть какая-то неприятность, я должна вам о ней рассказать. Так вот, я чувствую то же самое по отношению к вам. — Он уставился на нее, не понимая, к чему она клонит. — Хоули, — наконец сказала она. — Что у вас с лицом?
Сердце у него екнуло, и он отвел взгляд, закусив губу. Ему не хотелось говорить на эту тему.
— С лицом? — переспросил он. — Ну и что с ним не так?
— Я говорю о вашем глазе, Хоули. Нет, не отходите от меня, — сказала она, взяв его за руку. — Я хочу, чтобы вы рассказали. У вас над глазом глубокая рана. Наверно, ужасно больно. Удивляюсь, что вам не пришлось накладывать швы.
— Я врач, Этель.
— Как это случилось?
— Смех и грех. Проснулся ночью и…
— Нет, — твердо сказала Этель, — я уже слышала, как вы говорили это мистеру Маньону, но извините, просто не в силах в это поверить. Человек, конечно, может стукнуться о дверь один раз в жизни, но с вами это случается слишком часто. Вы постоянно приходите на работу в синяках и ссадинах. Говорите, что стукнулись о дверь или упали с лестницы. Открывали бутылку вина, и пробка угодила вам в глаз. Вас сбил экипаж, и вы так сильно ушиблись, что теперь еле ходите. Одно из двух: либо вы самый невезучий человек в Англии, либо за всем этим стоит что-то другое. И я хочу об этом знать. Я не мистер Маньон — мне нужна правда.
Хоули облизнул губы. Он видел в ее глазах заботу и за это ее любил.
— Право же, — наконец сказал он. — У вас разыгралась фантазия. Просто я неуклюжий.
— Это она, да? — произнесла Этель, решившись высказать свои мысли вслух. — Это делает она.
— Она? Кто?
— Ваша жена, Хоули. Эта мегера, на которой вы женаты.
— Этель, я…
— Извините, Хоули. Мне очень не хочется говорить подобные вещи или употреблять такие слова, но других, увы, нет. Я видела, как она с вами обращается. Слышала, как она с вами говорит. И я не верю, что на этом все и заканчивается. Она бьет вас, да? Обходится с вами как с уличным псом, а вы безропотно все сносите.
— Этель, это не так. Она расстраивается, она…
— Конечно нет. Я никогда и пальцем не притрагиваюсь к Коре.
— Это потому что вы — джентльмен.
— Потому что я
— Это потому что она сама — ничтожество, — злобно сказала Этель. — Потому что в жизни у нее ничего нет. Вся эта чушь насчет карьеры певицы. Она никогда ничего не добьется. Я это знаю, вы это знаете, и она это знает. Она так разочарована в жизни, что вымещает это на вас. Вы — самая удобная мишень. Потому что вы добрый. И мягкий. Миролюбивый. Вы — полная ее противоположность.
— Чего же вы хотите от меня? — взмолился он. — Сейчас уже слишком поздно. Возможно, если б я не спасовал перед ней много лет назад…
— Никогда не бывает слишком поздно, Хоули. Признайтесь. Она вас бьет, да? — Он кивнул. — Она избивает вас. — Он снова кивнул. — Чем? Сковородками, кастрюлями,
— Всем подряд, — признался он. — И не только.
— Я не считаю вас слабаком, — тихо сказала она, качая головой, готовая расплакаться. — Я думаю, что вы в ужасном положении и вам нужно вырваться на свободу. Уйти от нее. Пока она вас не убила. А это обязательно произойдет, Хоули. Если так будет продолжаться и дальше, однажды она вас убьет.
— Тем лучше для меня, — сказал он так тихо, что Этель едва расслышала.
— Нет, — вскрикнула она, внезапно расплакавшись. — Хоули, как вы можете это говорить? Как вы можете даже думать об этом? А как же я? Как я проживу без вас?
Потрясенный Хоули поднял глаза.
— Вы? — спросил он. — Но что…
— Я не смогу, — твердо сказала она. — Не смогу, и все. Я еще никого не любила так сильно, как вас, Хоули. И когда я вижу, как она с вами обращается… Мне самой хочется ее убить.
Она шагнула вперед, и не успели оба опомниться, как их губы встретились, и они поцеловались. Это длилось недолго — каких-то пару мгновений, — потом они отпрянули и уставились друг на друга с паническим страхом и любовью. Казалось, Этель упадет в обморок.
— Мне пора, — сказала она, схватив пальто, и отперла дверь.
— Этель, подождите. Мы должны…
— До завтра, Хоули, — крикнула она, не оборачиваясь. — И больше не позволяйте себя обижать. Прошу вас. Ради меня.
