31 июля. С удивлением узнал, сколько у меня родственников и предков. Впрочем, прямых предков у меня как раз меньше, чем у многих людей: оказалось, что у моей прабабушки оба родителя, имеющие одинаковые фамилии, оказались родственниками, хоть и неблизкими. Так что до десятого колена у меня столько же предков, сколько у всех других людей, а после него — меньше. Интересно было бы подсчитать, насколько меньше. Впрочем, подозреваю, что чем глубже в века закапываться, тем больше будет таких случаев.
Ведь если поразмыслить… У меня двое родителей. У каждого из них ещё по двое, и так далее до самого начала, то есть с каждым новым поколением количество прямых предков увеличивается. Но ведь чем дальше прошлое, тем меньше тогда жило людей. Как же разрешить этот парадокс — количество прямых предков увеличивается, а количество живших людей уменьшается? Скорее всего, многие ветви в генеалогическом древе предков начинают сливаться, как это произошло в моём случае. Ну и ещё: чем глубже в историю, тем яснее, что все люди — родственники.
С утра мы с папой сразу же сели на велосипеды и поехали к тёте Кате. Папа натянул длинную верёвку через весь двор, вынес туда чан с засоленной рыбой и открыл его. Густой запах рыбы мгновенно распространился вокруг, но пахло уже не сырой рыбой, привлекавшей котов, а чем-то новым. В чане по краям выкристаллизовалась соль. Сама рыба была мягкой.
Отец стал вынимать по одной рыбе и вешать на натянутую верёвку. Запах тут же привлек множество мух, но отец не обращал на них внимания. Катя поморщилась и спросила, как же так — такая антисанитария. Но отец возразил, что мухи даже не будут пробовать настолько соленую рыбу, и уж тем более не будут откладывать в неё свои яйца. А то, что они будут садиться на рыбу — не страшно, ведь с неё всё равно надо будет снимать чешую.
Мы провозились с этой рыбой до обеда. Но после обеда и отдыха папа не дал нам даже чуть-чуть поиграть, а потащил нас на другой конец Красавки. Его целью был гигантских размеров дуб. Мы отставили велосипеды, и папа начал посматривать, как на этот дуб влезть. Он сказал, что раньше здесь росло ещё несколько деревьев поменьше, так что они перелезали на дуб с них. А сейчас так сделать было нельзя.
Отец сходил к развалившемуся плетню ближайшего огорода и принёс две длинные жерди. Он прислонил их к стволу дуба так, чтобы по ним можно было взойти, медленно вскарабкался до ствола и ухватился за самую нижнюю ветку. Там он уселся, укрепился и поманил меня. Я попробовал повторить то же самое, но несколько раз спрыгивал с жердей на землю. В конце концов я тоже добрался до ствола, а там уже отец протянул мне руку и помог забраться.
Катя стояла на земле, скрестив руки, и скептически смотрела на нас. Она была в платье, поэтому не стала повторять наши подвиги, и рассердилась, что отец не предупредил ее. Как я понял, она тоже была не прочь полазать по деревьям, а ей пришлось побыть наблюдательницей.
Мы с отцом залезли ещё выше, и земля уже скрылась за плотной листвой. Отец взял тонкую ветку, перевернул её нижней стороной листьев вверх, и я увидел странное явление — листья были усыпаны ровными светло-зелёными шариками разного размера. Отец сказал:
— Это чернильные орешки.
— Орешки? На дубе? Ты смеёшься?
— Нет, совсем не смеюсь. Это результаты жизнедеятельности орехотворок — таких мелких насекомых, родственных пчёлам, осам и муравьям.
— Перепончатокрылые?
— Ну да.
— Значит, ещё и наездникам.
— Я знаю, что ты прекрасно знаком с номенклатурой насекомых. Но сейчас давай-ка соберём этих орешков про запас.
Отец достал из кармана пакет, и мы начали собирать эти штуки. Катя снизу спросила, чем мы заняты, и я ответил, что мы собираем чернильные орешки. Между нами состоялся почти такой же разговор, как до этого между мной и папой.
Минут через пять мы набрали несколько десятков, отец сказал, что этого вполне достаточно, и мы спустились.
