Такое — бьющее поддых, настоящее, больное — всегда вырастает из наших собственных синяков, пулевых отверстий и ножевых ранений. Того, что раздвигает рёбра так, что потом они срастаются неправильно.
Я посмотрела на неё так, что ей сразу стало понятно: я сожгу даже её, если захочу. Для дракона нет своих и чужих.
Наверное, это был тот самый момент, который трещина, разлом, до и после.
— Что тут происходит? — тут же засуетилась классуха. — Юля? Почему Лена кричала?
— Она прочитала её дневник, — сказала одна из подруг Красильниковой. В её глазах тоже был шок. — И рассказала всем.
— Что? Юдина, это правда?
— Да, — я с вызовом посмотрела на неё, уже зная, что меня ждёт только осуждение. И поэтому терять мне было нечего. «И что?»
Я чувствовала будто выжженную землю вокруг — и тяжёлый воздух будто после ядерного взрыва. Во мне не было страха, только этот огонь. Тяжёлое дыхание. И бешенство.
В этом мне было хорошо. В чём я всегда была хороша — так это в состоянии войны.
— Юдина! — с поражением воскликнула классуха. Ну да, отличница, медалистка, и тут такое. — Где Красильникова? Приведите её, будем разбираться в конфликте. Посмотрите, как она, кто-нибудь! Юдина, пойдёшь со мной. Продолжайте урок, Иван Палыч.
Я фыркнула, хотя мне хотелось засмеяться злобно и ядовито.
И пошла.
В этот момент Вера подбежала ко мне, надеясь, видимо, как-то поддержать, что-то хорошее сказать. Я видела, как метались её глаза, но она выбрала неправильную стратегию. Мне не нужна была поддержка. Мне нужно было только лезвие и мясо.
И я сбросила её руку, бешено сверкнув взглядом:
— Отъебись, Вер, пожалуйста.
Она замерла. Смотрела на меня так, будто не верила, что я могу так говорить с ней. Но во мне не было ни капли раскаяния. В тот момент мне было на неё наплевать. Грустная истина в том, что: всегда. Мне всегда было на неё наплевать.
Объятия, нежность, двое против всего мира — это всё, конечно, прекрасно, но правда в том, что я не держалась за неё так, как она за меня. Грустная истина в том, что я могла сожрать и её, если бы захотела.
И в тот момент по её взгляду, полному боли, я поняла — Вера, всегда чувствующая всегда слишком остро, Вера, которой всегда не хватало места в этом мире и которая искала его рядом со мной,
Вера осознала, что снова осталась одна.
Я провела эту черту сама, оставляя её за ней, и не жалела.
В отличие от меня, для которой одиночество было комфортным состоянием, Вера боялась его до распада атомов. До пустоты и крика. Я видела это её в глазах, полных паники и обречённости.
Наверное, это была первая из причин того, что всё случилось так, как случилось.
Отсчёт уже пошёл с этого момента — когда я шла вперёд, за классухой, абсолютно одна, с гордо выпрямленной спиной, оставляя Веру с пустым взглядом и сгорбленной фигуркой, которую она обнимала тонкими руками.
Я хотела оставить её одну, чтобы ей было больно. Мне хотелось сделать больно всему миру.
В этот момент Красильникова плакала в туалете, запершись от всего мира и потеряв доверие к нему навсегда. Для неё — побочной в этой истории, но главной в своей — это тоже стало самой трещиной и разломом, до и после. Долгие годы она будет ненавидеть себя так сильно, что потом в ней не останется ничего, кроме пустоты. И только тогда, когда она потеряет всё, она снова сможет наполниться до краёв. Возможно, мы даже встретимся, и она посмотрит на меня взглядом, полным величественного спокойствия и торжества. «Я тебя прощаю».
А вот я до сих пор не уверена, смогу ли я снова чем-то наполниться.
Но в тот момент я шла и внутренне избавлялась от всего, что делало мне больно.
А дальше были только долгие разбирательства. Классуха, Елена Викторовна, пыталась пробить мою броню, но я чувствовала, что она в замешательстве, поэтому на все её вопросы отвечала полным пофигизмом.
«Ты раскаиваешься? Зачем, Юдина?»
«Нет, не раскаиваюсь».
«Я звоню твоим родителям! Пусть они с тобой говорят!»
«Звоните».
«Тебя поставят на учёт!»
«Ставьте».
Красильникова отказалась приходить к классухе и продолжала, наверное, рыдать. Вызвали завуча по воспитательной работе Татьяну Борисовну — злобную тучную тётку, по взгляду которой я поняла, что она явно не прочь меня повоспитывать.
— Так-так, чё эт у нас, Елена Викторовна, такое? Чё творят?
— Отличница, на медаль идёт, в конференции участвует! И такое делает — издевается над одноклассницами! До истерики довела! Уж не знаю, чего они там не поделили…
— Ну мальчика, наверное, чего. К психологу её, наверное, надо? — Она посмотрела на меня: — Где психолог знаешь? На первом этаже. Щас сходим, поговорите.
— Красильникова рыдает там, вены резать собирается — её и ведите к мозгоправу, — злобно выцедила я. Меня снова начинало всё бесить, а мир сужаться вокруг меня, сдавливая в тиски. Как раз в такие моменты я вытворяла что-нибудь непредсказуемое.