— Что ты будешь делать? — спросила Вера снова, обнимая себя руками, будто ей было зябко в этом спортзале. И на секунду время действительно остановилось, в моих ледяных зрачках, замораживающих это пространство в одной точке. В ней.
Последний час перед рассветом, когда вот-вот грянут бомбы Великой Отечественной. Затишье перед бурей. Может, не поздно остановиться? Но тем, кто думает, что меня можно оправдать: я помню, что я нисколько не колебалась. В моей голове уже всё было решено, и я полностью отрешилась от происходящего.
В спортзал входит высокий Дементьев в трениках, усмехается своим друзьям. Щелчок — и Красильникова подбегает к нему, кидает в него мячиком, который он лениво отбрасывает, даже не глядя на неё. Это выглядит жалко ровно в той степени, чтобы я инстинктивно поняла:
Остро усмехаясь, я беру мячик.
И иду к ним уверенной, ликующей походкой. Так, чтобы он видел меня прямо перед собой, чтобы его глаза тут же нашли меня, как всегда.
Не дойдя буквально двух шагов, выпускаю мячик из его рук. С демонстративным знаком вопроса смотрю на него, и Дементьев, прямо под взглядом Красильниковой, мгновенно наполнившимся раздражением, поднимает мячик. И протягивает мне. Он ухмыляется.
— Хочешь поиграть, принцесс? Тебя отпиздить, нахуй? — и хочет кинуть в меня мячиком. Я смотрю на Красильникову, чувствуя, как её трясёт — и от злости, и от моего прямого взгляда.
Думаю о том, как я её презираю. И как сильно мне хочется сделать ей больно. Это не желание защититься — это желание напасть. Это тоже не то, что может меня оправдать — даже в моих собственных глазах.
И вспоминаю буквально дословно.
«Сегодня я позвала его в кино, а он отказал. Наверное, всë таскается за своей Юдиной. Какая же она тварь. А всë-таки, у него такие красивые голубые глаза…»
— Нет, хочу пригласить тебя в кино. Идём сегодня, — это мой первый удар, и я внимательно наблюдаю за ней. Она ещё не поняла, но её это бесит. Её бешу я. Она поджимает губы.
— Ну, как скажешь, — его глаза горят интересом. Глаза Красильниковой горят злостью. Я перевожу на него смеющийся взгляд. И решаю сбросить вторую бомбу.
— Какой покладистый. А не надоело таскаться за мной, а? Поведай нам с Леной. Её тоже интересует этот вопрос, так ведь, Лен? — и медленно, нарочито неторопливо перевожу на неё взгляд, чтобы убедиться. Чтобы он был уже полон растерянности, смятения. Пока ещё лишь подозрения, но уже парализующего всё тело. Так ведь это чувствуется, да, Красильникова?
— Э-э, я в ваших бабских разборках не участвую, — Дементьев, мечась между нами недоумёнными глазами, поднимает руки в сдающемся жесте. Не совсем он тупой.
А дальше я уже не вполне понимала, что происходит, и просто сбрасывала эти бомбы вслепую, куда упадёт.
— Тебе и не нужно. Просто скажи: я ведь тварь, да? — я ухмыльнулась. — Тебе это нравится? Вот Лену бесит, а тебе нравится, не так ли? А мне нравятся
На лице Дементьева: «Чё, блять?»
На лице Красильниковой ужас. Полнейший шок, который пытаешься скрыть. Пытаешься держать лицо, но ты обнажаешься, обнажаешься, теряя слои и маски, как лук.
И чтобы снять последний слой, я добиваю заговорщицким тоном:
— Мне Чимин на обложке дневничка сказал. Теперь Чимин рассказывает мне секреты Леночки. Хочешь тебе тоже расскажу, Саш?
— Пиздец, вы чё, ебнулись, девки?
И последняя маска срывается, о да. Она открывает рот, но из него не доносится ни звука. Глаза — влажные, обезумевшие, очумевшие. Она обводит ими спортзал, одноклассников, которые с интересом следили за этим разговором. Меня это не останавливало.
Но так меня и не позорили перед объектом любви, буквально прямо рассказывая о чувствах. Мне это не надо было — я сама кидала эти чувства в лицо.
Появился физрук вместе с нашей классухой (должно быть, какое-то важное объявление), но их остановил бешеный вскрик Красильниковой.
— Сука! Блять, какая же ты сука! — выкрикнула она, всхлипнула панически и убежала.
Одноклассники в смятении переговаривались, переглядывались.
Она убежала, и на моих губах появилась усмешка, но нервная, будто не настоящая. Меня тоже трясло. Но я уже перешла черту, и надо было идти до конца. Я совсем потеряла берега.
Я увидела её слабой, обнажённой и показала это гнилое кровавое мясо всем, но мне было мало. Я не насытилась. Я хотела добить её, разодрать зубами до конца.
По моим венам до сих пор струился жидкий огонь, и он сжёг не только весь мир, но и моё собственное сердце. Оно стало чёрным.
Я почувствовала взгляд Веры — шокированный, испуганный. «Это было слишком». Не узнающий. Ужаснувшийся. Я видела, как она хотела отойти назад, отбежать от меня, и что-то во мне тут же почувствовало это. Дичь.
Наверное, именно тогда в её голове возникли строчки стиха, который выиграет конкурс поэзии спустя много лет и даст ей статус поэтессы года.