Криптонит полностью

Я кинула взгляд на барную стойку. Он разговаривал, видимо, со своим приятелем, и даже не смотрел на меня.

Это не было больно, это не было горько — это была другая галактика, а ты без скафандра. Это всегда прекрасная поэма, написанная на другом языке.

Так что я повернулась к этому парню. Он был не настолько симпатичный, но вполне обычный. За тем исключением, что пьяный в дрова. И его мутные глаза, как и руки на бёдрах разом вызвали ненужные воспоминания. Сердце толкалось сквозь рёбра, и мне хотелось выблевать его, как и все остальные внутренности.

Я оттолкнула его, чувствуя, как меня саму ведёт, но как дрожит что-то внутри. И испуганно посмотрела на Александра Ильича — видел ли?

Меня вдруг охватил тот же самый мандраж и та же тошнота, та же дрожь, как перед нашим первым поцелуем. И я отчётливо поняла, почему я тогда, после конференции, призналась ему в любви.

Потому что точно знала, что он посчитает меня сумасшедшей. Потому что точно знала, что оттолкнёт.

В клубе долбила музыка, в клубе танцевали люди, а я стояла посреди толпы, обнимая себя за плечи, и думала, что на самом деле никогда не хотела, чтобы меня любили. Это же я и получила.

Я посмотрела на него, вытирая слёзы со щёк. Я могла бы сказать ему про того мужчину на вечеринке. Могла бы сказать про этого парня. Могла бы сказать, что это для меня значит. Но реальность, придавившая каблуком к асфальту, говорила: это только твоя проблема. Во взрослом мире люди несут ответственность.

Мне захотелось уйти.

Я подошла к нему, притворяясь гораздо более пьяной, чем я была на самом деле. Он поддержал меня за талию. Мы вышли из клуба вместе, и я не замечала, как Вера наблюдает за нами.

— Пожалуйста, — вдыхая дым от его сигареты на улице, пропищала я. — Я могу у тебя переночевать? У меня дома… Ира. Она меня убьёт, если узнает, насколько я пьяная.

Я врала, манипулировала, притворялась, но даже это не работало.

— Садись в машину, — лишь сказал он.

И отвёз меня домой.

Реальность, ломающая рёбра, чтобы наверняка добраться до сердца, говорила: его любовь никогда не будет такой, как тебе хочется.

Она только колется и щекочется, как щетина.

Сколько себя помню из детства — для меня не существовало границ. Ни одна нянька не могла меня остановить, а я, видя их полную беспомощность, жрала их. Так всегда было с теми, кого я считала слабым. Я была капризной, громкой, невыносимой, требовательной — так я могла получить всё, что угодно. Мир был полностью мой, хоть и абсолютно холодный. Я брала одно за другим, и мне всегда было мало. С самого рождения во мне разрасталась чёрная дыра, голодная, ненасытная.

Границ не существовало ровно до тех пор, пока я не чувствовала на себе голубые глаза. С лукавым профессорским прищуром, то ли из-за близорукости, то ли из-за насмешки.

Тот же самый взгляд, как и сейчас. Дед никогда не кричал, никогда не ругался, но я всегда сжималась и затихала. Он был единственным человеком, у которого в схватке со мной было больше власти и силы. Я боялась его огромной статной фигуры, но и смотрела на него с благоговением.

Мне давно уже не семь, но ничего не изменилось. Как бы я ни хотела обратного, одеваясь в усмешку как в броню. Эта броня всегда сыпется, будто она сделана из сожжённой бумаги.

— Ирочка, дорогая, передай, пожалуйста, соль, — неизменно учтивым, глубоким голосом говорит профессор Юдин, тихо стуча вилкой по тарелке. Это единственные звуки, которые слышны во время этого ужина. Я — сжатая пружина, отсутствие дыхания и прилипший к салатнице взгляд.

Напряжение висело в воздухе ещё до приезда деда, словно напоминая, что скоро всё изменится, дом скоро обретёт своего настоящего хозяина, и этот хозяин заберёт весь кислород, прогнёт под себя пространство — и то покорится. Все всегда покорялись, словно один его взгляд пригибал к земле. Так и случилось, когда дед вошёл в холл, неспешно стуча тростью по полу. И все замолчали. Даже отец, который перед его приездом бушевал, как обычно, долго-долго крича, как он выскажет ему всё.

Мы выстроились у камина, чтобы встретить на себе взгляд деда, полный такого же удовольствия, с каким он осматривал дом. Он любил, когда всё правильно. Прилежная семья почтительно встречает её главу, а потом чинный семейный ужин.

Он единственный сидел прямо, но расслабленно; его движения были широки, раскованны, и он громко рассказывал смешные истории с работы, щедро присыпая живое повествование шутками и остротами. За все эти годы он нисколько не изменился — всё те же резкие черты лица, которые я нахожу в зеркале, властная осанка и умение очаровывать других одной фразой. Возраст сделал его лишь ещё более весомым — добавил только благородной седины и сеть мелких мимических морщин.