Я до сих пор помню его дорогой морозный парфюм, старческие вязаные жилетки, которые почему-то тоже его не портили, а ещё большие морщинистые руки с выпирающими зеленоватыми венами. Даже руки словно бы обладали его характером — двигались плавно и насмешливо барабанили по столешнице.
Я помню, как отец вяло ковырял в тарелке, а Ира сидела с видом, будто проглотила палку. Прямая, напряжённая, а пучок натягивал кожу лица сильнее ботокса. Ни единый мускул её лица не выдавал, что она живой человек.
— Думаю, нам пора обсудить дело, за которым вы и приехали, — не в силах терпеть больше ни секунды, выпалила она торопливым громким голосом. Впротивовес ей дед перевёл на неё насмешливый взгляд медленно и спокойно.
— Ирочка, я, конечно, понимаю, что ты молодая, бегаешь по своим базарам туда-сюда — благо, возраст позволяет, но дай старику хоть поесть, дух перевести с дороги, — он всегда, всегда делал так. Говорил что-то, от чего ты стыдливо опускаешь голову. Один снисходительный тон чего стоил. В такие моменты мне было Иру жалко.
Раньше она кричала ему в ответ: «Я владею сетью парфюмерии!», но натыкалась лишь на тот же спокойный, почти даже весёлый взгляд, словно он получал от этого удовольствие. Мой дед был чудовищем, перед которым всё равно все ползали на четвереньках, чтобы заслужить косточку и лёгкое поглаживание по загривку. Иру он долгие годы, будто бы случайно называл именем мамы. Я видела, как она пила валерианку каждый раз перед его приездами. Ира. Которая не сгибалась ни перед чем.
— Юля, возьми фасоль, она полезна, а ты совсем её не ешь, — сказала Ира голосом, похожим на скрип гвоздя по зеркалу.
— Боже, да сколько можно, я же сказала, что ненавижу фасоль! — резко вскричала я, тоже не выдерживая этой нервной пытки. Но в этом всегда было что-то большее — в моих криках на неё. Это не была защита, это не была усталость, нет. Это был садизм, и Ира его чувствовала. Ира раскусила меня первой, а потом был
Я ненавидела её за то, каким чудовищем видела себя в её глазах.
— А моя упрямица всё такая же, — издал лёгкий смешок дед, откидываясь на спинку стула и подмигивая мне так, словно у нас был общий секрет. И на моём лице тут же расцвела улыбка, и я тут же завиляла хвостом. Как преданный щеночек, который всегда веселил своего хозяина. Ира поджала губы, как всегда, когда дед «поощрял отвратительное поведение». — Ну что, молодёжь, рассказывайте, чего тут опять наворотили без меня! Какие кучи мне опять за вами прибирать, — и засмеялся, весело оглядывая нас по очереди. Я тоже хмыкнула, будто птичка-пересмешница. Я смеялась вечному чувству недостаточности, в которое он тыкал носом.
Я предвкушала дальнейшее и одновременно боялась. Предвкушала, что дед посмотрит на меня по-новому, в его взгляде появится уважение — и впервые он допустит мысль, что я могу быть ему равной. Он начнёт хмуриться и ругаться, как на своих студентов — «ты способен на большее!»
«Ты Юдина, и такой провал недопустим!»
А я упрямо подниму подбородок и продолжу грызть гранит науки, потому что я Юдина. И тогда он, может быть, утешающе погладит по голове.
— Я участвовала в конференции по физике, деда. Взяла второе место из-за… — я не успела даже договорить позорное окончание фразы, как дед отмахнулся:
— Ну и ничего, Юлька, да? Всё-таки наука не для девушек, вам это… не очень дано, так скажем. Можно было даже не трепыхаться.
Меня обожгло как от удара хлыстом. Унижением. Я неловко улыбнулась, но щёки вспыхнули от невидимого удара, и я задребезжала, раздробляясь на кусочки. И они скрежетали, скрежетали.
Что-то во мне, инородное, царапалось.
— Преподаватель сказал, что у меня большое будущее. Что моё исследование…
— Какой преподаватель? Ваш школьный учитель? — со смехом перебил дед. Столешница помутнела, а в носу появилась резь. И как и всегда, в такие моменты я поднимала в себе всю свирепость, на которую была способна, выдвигала вперёд подбородок и прямо смотрела в глаза. Хищники, не видя твоего страха, тебя не съедят.
— Комиссия из университета, — голос слегка задрожал, выходя из-под контроля. Вожжи этого разговора и всех прочих были в руках деда. Как и всегда. И, как и всегда, видя мои слёзы, он с лёгким отвращением морщился.
И я превращалась в драчливого мальчишку, раз девочкой я ему не нравилась.
— Господи, Юлечка, они говорят это всем участникам! Ты уже себе напридумывала воздушных замков? Ну как все девушки… взрослая уже вроде бы… Говорил я тебе — сходила на конференцию со мной, ну и выбросила это из головы, всё это… сплошное позёрство, — голос его всё больше сочился презрением, и тем сильнее во мне ломалось сопротивление, но я изо всех старалась держать эту стену руками, которые слабели с каждой секундой.
— Конференция была интересной, мне понравилось. Но я взяла второе место, только потому что первое взял сын члена комиссии.
Это был последний оставшийся козырь у меня в рукаве. Но глядя в равнодушные глаза деда, будто он смотрел на вазу, на его снисходительную улыбку, я поняла, что это не сработало.