У Рэнди другие мотивы, поэтому он задерживается дольше всех и в одиночестве перебирает стопки. 99 % – фотографии уотерхаузовской малышни примерно пятидесятых годов. Но есть и более старые. Рэнди находит снимок деда под пальмами, в кителе и белой фуражке. Через три часа он натыкается на фотографию очень юного дедушки, почти что тонкошеего подростка в пиджаке с отцовского плеча. Дедушка стоит перед готическим зданием вместе с двумя другими юнцами: улыбающимся брюнетом, чьи черты кажутся Рэнди смутно знакомыми, и мужественно-красивым блондином в очках без оправы. Все трое с велосипедами: дедушка стоит, оседлав свой, двое других, вероятно, сочли это чересчур легкомысленным и держат велосипеды за руль. Еще через час он находит деда снова на фоне пальм, в армейской форме.
На следующий день Рэнди сидит рядом с бабушкой, только что завершившей часовой ритуал подъема с постели.
– Бабушка, я нашел две старые фотографии.
Он кладет фотографии на стол и дает ей время переключиться. Бабушка нелегко перепрыгивает с темы на тему, да и старческие глаза фокусируются не сразу.
– Да, на обеих Лоуренс во время войны.
Бабушка всегда умела говорить очевидные вещи абсолютно вежливым тоном, но так, что собеседнику тут же становилось стыдно за свою назойливость. Она явно устала опознавать фотографии – утомительное занятие с очевидным подтекстом «ты скоро умрешь, а нам любопытно – кто эта женщина рядом с “Бьюиком”?».
– Бабушка, – бодро говорит Рэнди, надеясь разбудить ее интерес, – вот на этой фотографии он во флотской форме. А на этой – в армейской.
Бабушка Уотерхауз поднимает брови и смотрит на него с тем же искусственным интересом, как если бы приехала сюда по делу и некий мужчина, с которым их только что познакомили, принялся бы объяснять ей, как поменять шину.
– Это… э-э… несколько необычно, – говорит Рэнди, – чтобы человек на одной войне успел побывать и на флоте, и в армии. Обычно бывает или то, или другое.
– У Лоуренса была и армейская и флотская форма, – говорит бабушка таким тоном, словно сообщает, что у него были и толстая и тонкая кишка. – Он надевал их сообразно обстоятельствам.
– Разумеется, – говорит Рэнди.
Ламинарный ветер скользит над шоссе, как сдергиваемая с кровати жесткая простыня, и Рэнди трудно держать дорогу. Ветер не настолько сильный, чтобы сдувать машину, но скрывает обочины; видна только белая, струистая плоскость, бегущая под колесами. Взгляд велит ехать по ней, однако тогда они с Ами выскочат прямиком на лавовые поля. Рэнди пытается смотреть вперед, на белый треугольник горы Рейнир километрах в двухстах впереди.
– Я даже не знаю, когда они поженились, – говорит он. – Кошмар, правда?
– В сентябре сорок пятого. Я из нее вытянула.
– Обалдеть.
– Женские разговоры.
– Понятия не имел, что ты умеешь их вести.
– Мы все умеем.
– Узнала что-нибудь еще про свадьбу? Например…
– Название сервиза?
– Ага.
– «Лавандовая роза», – говорит Ами.
– Значит, все сходится. Я хочу сказать, сходится
– И ты считаешь, что твой дед сфотографировался в Маниле примерно в то же время?
– Это точно Манила. И ее освободили только в марте сорок пятого.
– Что получается? Твой дед общался с кем-то в подводной лодке в конце марта – начале мая.
– На подлодке нашли очки. – Рэнди вынимает из нагрудного кармана фотографию и протягивает их Ами. – Интересно, не такие, как на этом типе? Я про высокого блондина.
– Проверю, когда вернусь. Вот этот чудик слева – твой дед?
– Ага.
– А кто посередине?
– Думаю, Тьюринг.
– Как журнал «Тьюринг»?
– Журнал назвали в его честь, потому что он много сделал для разработки компьютеров.
– Как и твой дед.
– Ага.
– А твой знакомый, к которому мы едем в Сиэтл, он тоже по компьютерам?.. Ой, тебя перекосило, типа «Ами сейчас сморозила такую глупость, что мне физически больно». Мужчины в твоей семье часто морщатся? Такое выражение бывало у твоего деда, когда бабушка сообщала, что въехала «Линкольном» в пожарный гидрант?
– Прости, что я такая свинья, – говорит Рэнди. – У нас в семье – все ученые. Математики. Самые тупые вроде меня становятся инженерами.
– Извини, я не ослышалась? Ты назвал себя самым тупым?
– Может быть, менее собранным.
– М-м-м.
– Я хотел сказать, что въедливость и точность в математическом смысле – все, что у нас есть. Каждый должен как-то пробиваться в жизни, верно? Иначе будешь до конца дней работать в «Макдоналдсе» или хуже. Одни рождаются богатыми. Другие – в больших дружных семьях вроде твоей. Для нас способ пробиться в жизни – знать, что два плюс два – четыре, и стоять на этом с упорством, которое кому-то покажется занудным, а кого-то может и обидеть. Прости.
– Кого обидеть? Людей, которые считают, что два плюс два – пять?
– Людей, для которых такт и внимание к чужим чувствам важнее, чем буквальная точность любой сказанной фразы.
– Например… женщин?
