Он садится и всматривается, постепенно осознавая расстояния. Желтое зарево начинается примерно на восьми часах, если считать, что нос лодки указывает на двенадцать, и продолжается до часа. Наверное, какой-то невероятно чудной предрассветный феномен.
– Майниила, – говорит голос сзади.
– Что?
– Это Манила, – говорит по-английски другой голос, ближе.
– А чего она освещена? – Бобби не видел освещенного города с сорок первого и забыл, как это выглядит.
– Японцы ее подожгли.
– Жемчужина Востока, – говорит кто-то ближе к корме.
Слышны горькие смешки.
В голове у Шафто наконец проясняется. Он трет глаза. Милях в двух по левому борту в небо взлетает бочка с бензином, проносится ракетой и пропадает. Бобби начинает различать силуэты пальм по берегу озера, черные на фоне пожарища. Лодка бесшумно скользит по темной воде, маленькие волны плещут о ее борт. Шафто чувствует себя только что родившимся, новым человеком в совершенно новом мире.
Любой другой спросил бы, почему они направляются в горящий город, а не бегут прочь. Однако Шафто не спрашивает, как не мог бы спросить младенец, только смотрит широко распахнутыми глазами на мир, который ему открылся.
Тот, что говорил с ним по-английски, сидит рядом на планшире. Во тьме маячит бледное лицо над темной одеждой и белый, с прямоугольной выемкой, воротничок. Шафто ложится на дно лодки и некоторое время смотрит на спутника.
– Мне вкололи морфий.
– Я вколол вам морфий. Вы были неуправляемы.
– Прошу прощения, сэр, – с искренним раскаянием говорит Шафто. Он вспоминает китайских морпехов на пути из Шанхая и как те позорно себя вели.
– Нельзя было шуметь. Нас бы обнаружили японцы.
– Понятно.
– Конечно, увидеть Глорию было для вас ударом.
– Валяйте начистоту, падре, – говорит Шафто. – Мой сын. Он тоже прокаженный?
Черные глаза закрываются, бледное лицо качается из стороны в сторону: нет.
– Глория заразилась вскоре после его рождения, работая в горном лагере. Это было не очень чистое место.
Шафто фыркает:
– Все ясно, Шерлок!
Наступает долгая, томительная пауза. Потом падре говорит:
– Я уже исповедовал остальных. Хотите теперь вы?
– Это то, что католики делают перед смертью?
– Они делают это постоянно. Хотя вы правы, желательно исповедаться непосредственно перед смертью. Это… как бы сказать… сглаживает шероховатости. В будущей жизни.
– Падре, мне думается, что до берега час-два, не больше. Если я начну исповедоваться прямо сейчас, придется начать с кражи печенья из буфета в возрасте восьми лет.
Падре смеется. Кто-то протягивает Шафто зажженную сигарету. Тот глубоко затягивается.
– Мы не успеем добраться до интересного, вроде того как я трахнул Глорию и укокошил целую кучу нипов и фрицев. – Шафто мгновение думает, с удовольствием затягиваясь сигаретой. – Но если в предстоящей заварушке мы все погибнем – а я так понимаю, к этому идет, – то одно дело я должен сделать. Лодка вернется в Каламбу?
– Мы надеемся, что хозяин сможет переправить через озеро еще женщин и детей.
– Есть у кого-нибудь карандаш и бумага?
Кто-то передает ему огрызок карандаша, но бумаги ни у кого нет. Бобби роется в карманах и находит только пачку презервативов «Я ВЕРНУСЬ». Он распечатывает один, аккуратно расправляет обертку, а резинку бросает в озеро. Потом кладет обертку на ружейный ящик и начинает писать: «Я, Роберт Шафто, в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое мирское достояние, включая военное пособие по утрате родственников, моему внебрачному сыну Дугласу Макартуру Шафто».
Он смотрит на горящий город, думает добавить: «если тот еще жив», но решает, что лучше не каркать, поэтому просто ставит свою подпись. Падре подписывается в качестве свидетеля. Для большей достоверности Шафто снимает личные знаки, вкладывает в завещание и обматывает цепочкой. Все это он передает на корму. Хозяин лодки прячет завещание в карман и бодро обещает, добравшись до Каламбы, переправить бумагу кому следует.
Лодка узкая, но очень длинная, и в нее набились больше десятка партизан. Все они вооружены до зубов; оружие новое, видимо, с американской субмарины. Лодка так просела под весом людей и железа, что волны иногда перехлестывают через планширь. Шафто в темноте шарит по ящикам. Ни хрена не видать, но рука нащупывает детали автомата Томпсона.
– Запчасти к автоматам, – объясняет ему один партизан. – Не рассыпь!
– Запчасти, говоришь, – произносит Шафто через несколько секунд возни и достает из ящика полностью собранный «томми».
Красные огоньки сигарет «Я ВЕРНУСЬ» прыгают партизанам в рот – те освобождают руки для легкого всплеска аплодисментов. Кто-то передает Шафто магазин с патронами сорок пятого калибра.
– Знаете, такие патроны изобрели специально, чтобы стрелять вашего брата-филиппинца, – объявляет Бобби.
– Знаем, – отвечает один из партизан.
– Для нипов калибр великоват, – продолжает Шафто, вставляя магазин на место.
Партизаны гогочут. Один из них перебирается с кормы, раскачивая лодку. Он очень юный и худой. Парнишка протягивает руку.
– Дядя Роберт, вы меня помните?
