Бобби Шафто умеет ловить удачный момент.
– Хм, забавно, что вы спросили, сэр, – небрежно говорит он, – но Гото-сан минуту назад прозрел и принял христианскую веру.
Японцы со стены открывают огонь из пулемета. Жидкая очередь глухо ударяет в землю. Генерал армии Дуглас Макартур долго стоит без движения, сжав губы. Один раз шмыгает носом. Потом старательно снимает лётные очки и вытирает глаза безупречно чистым рукавом гимнастерки. Вынимает аккуратно сложенный носовой платок, накрывает им орлиный нос и несколько раз сморкается. Тщательно складывает платок, убирает в карман, расправляет плечи, потом идет прямо к Гото Денго и заключает его в медвежьи объятия. Остальные адъютанты толпой вываливают из сортира и с заметным напряжением на лицах наблюдают за этой сценой. Бобби Шафто, как на иголках, смотрит на свои ноги, переминается, трет длинную шишку на голове, там, куда его несколько дней назад ударили веслом. Пулеметчиков одного за другим снимает из винтовки снайпер; они корчатся и оперно кричат. Партизаны вылезли из укрытия и присоединились к немой сцене; все они стоят неподвижно, челюсти отвисли до пупка.
Наконец Макартур выпускает окаменевшего Гото Денго, театрально отступает на шаг и представляет его своим офицерам.
– Знакомьтесь, Гото Денго, – объявляет он. – Всем известно выражение «хороший японец – мертвый японец»? Так вот, этот молодой человек – пример обратного, а как мы знаем из математики, довольно одного обратного примера, чтобы опровергнуть теорему.
Офицеры хранят осторожное молчание.
– Полагаю, будет уместно, если мы отведем этого молодого человека в церковь Святого Августина, что в Интрамуросе, для принятия таинства святого крещения.
Один из адъютантов, пригибаясь, как будто боится получить пулю между лопаток, делает шаг вперед.
– Сэр, мой долг напомнить вам, что Интрамурос все еще в руках неприятеля.
– Значит, пора его освободить! – говорит Макартур. – Шафто нас поведет. Шафто и эти замечательные филиппинские джентльмены. – Генерал любовно обнимает Гото Денго за плечи и вместе с ним направляется к ближайшим воротам. – Вот что, молодой человек. Когда я перенесу свою ставку в Токио, а это, с Божьей помощью, произойдет в течение года, извольте в первый же день явиться ко мне с утра пораньше!
– Да, сэр! – отвечает Гото Денго. Учитывая сложившуюся обстановку, от него трудно ждать чего-то другого.
Шафто набирает в грудь воздуха, запрокидывает лицо и смотрит в дымное небо. «Господи, обычно я склоняю голову, обращаясь к Тебе, но думаю, сейчас нам самое время побеседовать лицом к лицу. Ты все видишь и все знаешь, поэтому ситуацию объяснять не буду. Я хотел бы подать Тебе прошение. Знаю, сейчас Ты завален просьбами одиноких солдат по всему этому сраному городу, но поскольку речь о чертовой куче женщин и детей и о генерале Макартуре, может, Ты рассмотришь мою вне очереди. Ты знаешь, что я хочу. Сделай это».
Он одалживает у партизана маленький, на двадцать четыре выстрела, магазин к «томми», и они отправляются к Интрамуросу. Ворота наверняка охраняют; чем пробиваться в них, Шафто и партизаны взбегают по наклонной стене под уничтоженной огневой точкой. Пулемет разворачивают в Интрамурос и ставят к нему раненого партизана.
Когда Шафто впервые смотрит на город, то чуть не падает со стены. Интрамуроса нет. Не знай Шафто, где он стоит – не узнал бы места. Практически все здания сровнялись с землей. Манильский собор и церковь Святого Августина еще стоят, зияя провалами. Несколько старых испанских домов сохранились как быстрые наброски себя прежних, без крыш, флигелей и стен. Но бо́льшая часть кварталов превратилась в груды камней и битой красной черепицы. Повсюду мертвые тела, как семена во свежевспаханных бороздах. Артиллерия почти смолкла – разрушать больше нечего, однако из каждого квартала слышны автоматные и пулеметные очереди.
Шафто думает, что придется брать штурмом ворота, но не успевает составить план, как Макартур вместе с адъютантами взбирается на стену. Похоже, генерал тоже первый раз смотрит на Интрамурос; он потрясен и временно онемел – некоторое время стоит, открыв рот. Японцы из развалин открывают по нему огонь; с ними быстро справляется развернутый пулемет.
До церкви Святого Августина добираются несколько часов. Кучка нипов забаррикадировалась вместе со всеми голодными младенцами и разобиженными двухлетками Манилы, во всяком случае, если судить по звукам. Церковь составляет лишь часть большого монастырского комплекса. Многие здания разрушены артиллерийским огнем. Сокровища, которые монахи копили последние пять сотен лет, вывалены на улицу. Разметанные повсюду, как шрапнель, вперемешку с телами заколотых филиппинских парней, валяются огромные масляные полотна со сценами бичевания Христа, фантастические деревянные фигуры римских воинов, вбивающих гвозди в его руки и ноги, мраморные статуи Марии, держащей на коленях мертвого, израненного Спасителя, шпалеры с изображением столба, занесенной девятихвостой плетки, крови, бегущей из сотен параллельных ран на спине Христа.
