В небольшой отель на окраине Осло со всей Европы съезжаются команды юных мажореток — девочек из групп поддержки спортсменов. Одну из них сопровождает Анджела, молодая женщина-фотограф, которая почему-то патологически боится холода.Очаровательные нимфетки старательно готовятся к соревнованиям и мечтают о победе.Но однажды утром тело одной из девочек найдено в сауне отеля. Лицо юной красотки старательно изуродовано. И это только первое из череды загадочных и страшных убийств…
Мартине и Яну, в их деревянном доме
По-настоящему страшные преступления совершаются редко, один-два раза в год. В основном преступления заурядны, топорны, порой омерзительны — когда являются сгнившим плодом распутной страсти.
Существует множество разновидностей убийств. Но любое убийство нарушает природное равновесие. Одно существо обретает власть над другим. Несмотря на все отвлеченные соображения по поводу насильственной смерти, суть ее неизменна.
Для жителей Осло известие о жестоком убийстве девочки-подростка стало шоком. Девочка была красива, ее девственное тело только начинало превращаться в женское, — об этом невольно подумали все полицейские, стоявшие возле трупа мажоретки.[1] Молчаливый обмен взглядами, затем телефонные звонки, короткие распоряжения — и мгновенно распространилась версия о маньяке-педофиле. Уже заранее обрисовалась степень трудности расследования, а также приблизительный список тех, кому предстояло отличиться.
Со старшим комиссаром Крагсетом связаться не удалось — на время школьных каникул он уехал к себе на дачу.[2] Его заместитель сломал обе ноги, неудачно прыгнув с лыжного трамплина в горах. Поэтому власти решили вытащить Бьорна из его берлоги.
После того как его официально уволили, Бьорн вел растительный образ жизни в старом доме, некогда приобретенном его женой и стоящем на возвышенности вблизи Осло. Когда за Бьорном приехали молодые полицейские, они обнаружили его в глубине сада, в маленьком домике, который был точной копией основного жилища, но в миниатюре: когда-то бывшие владельцы, видимо, построили его для детей. Двадцать лет назад Бьорн обнаружил в этом домике мертвое тело своей собственной дочери — до ее десятого дня рождения оставалось несколько дней.
Это трагическое событие сломало жизнь полицейского. Расследование было проведено тщательно, в полном соответствии с законом. Молодой комиссар перетряхнул весь город, отыскал насильника и лично его застрелил. Все знали, что Бьорн выстрелил без всяких предупреждений, в упор.
Жена Бьорна была потрясена этим его поступком еще больше, чем гибелью дочери. Пять лет спустя — в то невероятно жаркое лето, когда все жители Осло жаловались на гигантских комаров, оккупировавших острова, — ее унесла смертельная болезнь. С тех пор Бьорн запил. Он жил, руководствуясь правилом «С утра выпил — весь день свободен». Состояние опьянения стало для него настолько привычным, что ему понадобилось целых пятнадцать лет, чтобы осознать, что он превратился в заурядного пьяницу, одинокого, блуждающего в своих воспоминаниях. Но он продолжал напиваться, как будто назло судьбе: стаканы, литры, целые цистерны алкоголя не могли ничего поделать с его могучим телом. Он лишь чуть-чуть погрузнел. Старея, Бьорн чувствовал, что высыхает, как еловый пень, утопающий в прибрежном песке.
И вот к нему направили двух начинающих полицейских с известием о том, что его отставка временно отменяется.
Позвонив в дверь высокого деревянного дома, молодые полицейские энергично затопали ногами на пороге, чтобы отряхнуть с ботинок снег и заодно произвести дополнительный шум. Они немного робели, и им не хотелось заходить внутрь, ведь местная легенда гласила, что в доме обитают призраки «двух женщин Бьорна». То ли бывший комиссар был рад призракам, то ли просто не желал никаких перемен. Он гордился тем, что все в доме осталось как раньше. Ему по душе было жить в мавзолее. Он предпочел заморозить воспоминания, чтобы лишить их прежней боли. Все оставалось на своем месте: одежда в шкафах, школьные принадлежности на небольшом письменном столе, детская кровать, ни разу не перестеленная, большая двуспальная кровать, на которой лежала широкая шаль, впитавшая запах лекарств… Бьорн иногда набрасывал ее на себя поверх одежды, проводил бахромой по лицу. Порой, в полусне, бывшего комиссара охватывало внезапно пробудившееся желание, и на шаль проливалось его семя. В бесконечных зимних сумерках, устремив в темноту глаза с расширенными, словно у кота, зрачками, он в конце концов не выдерживал и, нагруженный бутылками, шатающейся походкой брел через сад к маленькому домику, распахивал дверь и скрывался внутри.
Один полицейский хлопнул напарника по плечу и указал на неровную цепочку следов, огибавшую дом.
Утопая в снегу, они добрались до маленького домика и несколько раз позвали:
— Шеф Бьорн! Шеф Бьорн!
Безрезультатно. Когда они уже собрались идти обратно, внутри послышался шорох. Вслед за этим в небольшом дверном окошке, крест-накрест пересеченном деревянными прутьями, показалось отекшее лицо гиганта. Оно заполнило все окошко целиком.
