Когда я закончил рассказ, она устала, а тени под глазами стали так заметны, что я поднялся уходить. Но она, кажется, не хотела этого и сказала, как бы подводя итог и завершая мой рассказ — наверное, для нее это и на самом деле было завершением всей истории:
— Он признал тебя.
— Да. Меня зовут Мерлин Амброзий.
Она немного помолчала, чему-то про себя улыбаясь. Я подошел к окну на другой стороне комнаты и, опершись локтями на подоконник, выглянул наружу. Пригревало солнце. В полусне клевал носом на скамейке Кадаль. Глаз мой уловил какое-то движение на другой стороне двора; в теряющемся в тени дверном проеме стояла та девушка — она смотрела на дверь в комнату моей матери, как бы ожидая моего появления. Она откинула капюшон и даже в тени волосы ее сияли золотом, а юное лицо показалось мне прекрасным, как бутон цветка. И тут она заметила меня. Секунды, верно, две мы смотрели друг другу в глаза. Мне стало ясно, почему древние вооружили самого жестокого из богов стрелами — я почувствовал, как одна из них пронзила меня. Затем девушка исчезла, низко накинув капюшон, она растворилась в тени, а за спиной раздался голос матушки:
— А теперь? Что теперь?
Я повернулся спиной к солнцу.
— Я отправлюсь к нему. Но не раньше, чем тебе станет лучше. Я бы хотел принести ему новости о тебе.
Она заволновалась.
— Тебе не следует здесь задерживаться. В Маридунуме для тебя небезопасно.
— Я полагаю, здесь совсем не опасно. С тех пор, как пришла весть о высадке, здесь не осталось ни одного человека Вортигерна. По дороге на юг нам пришлось идти горными тропами — дорога была забита желающими встать под знамена Амброзия.
— Это так, но…
— И кроме того, я не буду слоняться по улицам, обещаю тебе. Вчера вечером мне повезло, стоило мне появиться в городе, как я наткнулся на Диниаса. Он пустил меня к себе пожить.
—
Я рассмеялся ее удивлению.
— Диниас понимает, что кое-чем мне обязан, неважно чем, но прошлой ночью мы без труда пришли к согласию.
Я рассказал ей, с какой миссией я его отправил, и она кивнула.
— Ему, — и я знал, что она говорит не о Диниасе, — понадобится любой, способный держать меч. — Она нахмурила брови. — У Хенгиста, говорят, триста тысяч войска. Сможет ли он, — и опять я понимал, что речь идет не о Хенгисте, — сможет ли он выстоять против Вортигерна, а потом против Хенгиста и саксов?
Мне, наверное, помнилось еще вчерашнее допоздна затянувшееся сидение с Диниасом. Я сказал, не отдавая себе отчета, как это прозвучит:
— Я так сказал, значит, так оно и будет.
Движение на кровати заставило меня опустить взгляд и посмотреть туда. Матушка моя крестилась, взор ее принял озадаченное и жесткое выражение, сквозь которое проглядывал страх.
— Мерлин… — но тут ее скрутил кашель, и когда она снова оказалась в состоянии говорить, голос ее звучал лишь пронзительным шепотом: — Не будь самонадеян. Даже если Господь даровал тебе силу…
Я взял ее за запястье, заставив замолкнуть.
— Ты неверно поняла меня, госпожа. Я неправильно выразился. Я хотел лишь сказать, что моими устами это поведал бог, и поскольку им было это поведано, то так тому и быть. Амброзий должен победить, так говорят звезды.
Она кивнула, и видно было, как ее захлестнуло облегчение, заставляя расслабиться тело и ум — точь-в-точь, как у утомленного ребенка.
Я мягко произнес:
— Не бойся за меня, матушка. Какой бы бог меня ни направлял, я всего лишь его голос и орудие. Я иду туда, куда он меня посылает. И когда предназначенное им свершится, он призовет меня назад.
— Есть лишь один Бог, — прошептала она. Я улыбнулся ей.
— Я тоже начинаю так думать. А теперь усни. Я вернусь завтра утром.
На следующее утро я снова отправился свидеться с матушкой. На этот раз я пошел один. Кадаля я послал на рынок — купить припасов, девица Диниаса исчезла следом за ним, предоставив нам самим заботиться о себе в опустевшем дворце. Я был вознагражден, ибо та девушка снова была на посту у ворот, и она провела меня к комнате матушки. Но когда я обратился к ней, она лишь пониже надвинула капюшон и не вымолвила ни слова, и вновь взору моему остались доступны лишь изящные кисти ее рук и ступни ног. На этот раз вымощенная дорожка была сухой, и луж уже не было. Она помыла ноги, и в грубых ее сандалиях они казались хрупкими, как цветы с пронизанными голубыми жилками лепестками в корзине крестьянки. Или так я говорил себе, и ум мой был настроен на поэтический лад, и мыслями он погружался в ту область, куда ему вообще нельзя было погружаться. Попавшая в меня стрела бога любви по-прежнему дрожала там, куда вонзилась, и при виде этой девушки, кажется, все у меня внутри трепетало и сжималось.
Она снова показала мне на дверь, как будто я мог забыть, и отошла в сторону, чтобы дождаться меня.
Матушке, как мне показалось, стало немного лучше, и, по ее словам, она хорошо отдохнула. Мы немного поговорили, у нее были вопросы по поводу некоторых деталей случившегося со мной, и я постарался удовлетворить ее интерес. Когда я поднялся, чтобы уйти, я спросил, стараясь, чтобы вопрос мой прозвучал как можно равнодушнее:
