— Старухи не было. — Он выпрямился. — На этот раз там была молодая девица. Настоящая красотка, судя по тому, что мне удалось рассмотреть под этой их мешковатой одеждой и наброшенным капюшоном. Взять бы того, кто засунул такую девушку в женский монастырь, да… — Он начал было объяснять, что именно следовало бы сделать с таким, но я оборвал его.
— Ты узнал, как там матушка?
— Сказали, что ей лучше. Жар спал, но она не успокоится, пока не встретится с тобой. Теперь ты ей расскажешь все?
— Да.
— А потом?
— Мы отправимся к Амброзию.
— А, — сказал он, подтянул тюфяк так, чтобы лечь поперек дверей, задул лампу и, не сказав больше ни слова, уснул.
Кровать моя была достаточно удобна, и эта комната, как бы запущена она ни была, после нашего путешествия казалась мне воплощением роскоши. Но спалось плохо. Мысли мои были с Амброзием, направлявшимся в Довард. По тому, что я слышал о Доварде, взять его будет непростым делом. Я стал подумывать, не оказал ли я отцу медвежью в конечном счете услугу, выгнав Верховного короля из его крепости в Сноудоне. Нужно было оставить его там, думалось мне, у его расползающейся башни, и Амброзий мог бы оттеснить его к морю.
Я почти с удивлением припоминал собственное пророчество. То, что сделал я у Динас Бренина, я сделал не по своей воле. И не я решил обратить Вортигерна в бегство из Уэльса. Это было сказано мне из тьмы, из пылающего пламени и водоворота звезд. Красный Дракон вознесется, а Белый падет. Голос, сказавший это и повторявший это теперь, во тьме обветшалой комнаты Камлаха, был не мой
Ворота женского монастыря открыла перед нами как раз та девушка, о которой говорил Кадаль. Она, должно быть, ждала нас, чтобы проводить, и не успел Кадаль поднять руку к веревке колокольчика, как ворота отворились и девушка жестом пригласила нас войти. Когда она заперла на щеколду тяжелые ворота и, пониже надвинув капюшон на лицо, быстро повела нас через внутренний дворик, я успел мельком заметить широко раскрытые глаза под коричневым капюшоном и закутанное в грубое одеяние гибкое молодое тело. Ее ступни, обутые на босу ногу в полотняные сандалии и забрызганные грязью покрытого лужами двора, выглядели озябшими, но были стройными и хорошей формы, кисти рук также были изящны.
Она не сказала ни слова, просто провела нас через двор и по маленькому проходу между двумя зданиями в несколько больших размеров садик за ними. Здесь у стены стояли фруктовые деревья и росло несколько цветочных кустов, но хозяйничали в садике сорняки и полевые цветы, а двери выходящих во внутренний дворик келий не были покрашены, и там, где они были отворены, за ними открывался вид на маленькие пустые комнатушки, простота которых доходила до уродливости и слишком, пожалуй, часто — до убожества.
В келье моей матушки все было не так. Она жила с подобающим — если не королевским — комфортом. Ей позволили перевезти сюда ее мебель, комната была побелена и безупречно чиста, и с переменой в апрельской погоде выглянувшее солнце сквозь узкое окно бросало лучи прямо на ее кровать. Я помнил эту мебель; то была ее собственная кровать, привезенная из дома, и штора у окна была соткана ею собственноручно, красная ткань с зеленым узором — она ткала ее в день возвращения домой моего дяди Камлаха. Я помнил и волчью шкуру на полу, дед мой убил этого зверя голыми руками и рукояткой своего сломанного кинжала; волчьи глаза со вставленными в глазницы шариками и оскал зубов пугали меня в детстве. Висевший на стене у нее в ногах крест был из тускло сиявшего серебра, с приятным узором замкнутых, мягко ниспадавших линий и игравшей в солнечном свете аметистовой осыпью.
Девушка молча показала мне на дверь и ушла. Кадаль уселся ждать на скамейку у входа.
Матушка моя лежала, откинувшись на подушки, ярко освещенная лучами солнца. Она была бледна, вид имела утомленный и говорила со мной почти шепотом, но, по ее словам, начала уже поправляться.
Когда я спросил ее о болезни и положил ладонь ей на лоб, она отстранила мою руку, улыбнувшись и заверив меня, что за ней хорошо присматривают. Я не настаивал: половина лечения в доверии больного к врачу, а все женщины считают своих сыновей всего лишь детьми.
Кроме того, я убедился, что жара у нее уже нет и теперь, когда она перестанет тревожиться обо мне, то сможет заснуть.
Поэтому я просто подвинул единственное имевшееся в комнате кресло, уселся и стал рассказывать ей все, о чем она хотела услышать, не дожидаясь вопросов: о моем бегстве из Маридунума и о том, как стрелой, пущенной из божественного лука, я оказался у ног Амброзия, и все, что случилось позднее. Она лежала, опершись на подушки и смотрела на меня с удивлением и каким-то постепенно нараставшим чувством — так, наверное, чувствовала бы себя запертая в клетку птица, которую заставили высиживать яйцо сокола.
