— Я не все понял из того, что смог увидеть. Думал о Сердике. Но, наверное, он намерен убить меня. По-моему, он воспользуется для этого смертью моего деда — скажет, что убийцей был мой раб… О, никто не поверит Камлаху, будто я мог это сделать, но если он и на самом деле запрет меня к монахам, а потом, немного погодя, я без лишнего шума умру, то к тому времени слухи уже утихнут и никто не посмеет поднять против него голос. К этому времени, если матушка моя будет всего лишь одной из монахинь обители Святого Петра, а не дочерью короля, у нее уже и голоса не останется, чтобы поднять. — Я глядел на него поверх сжатого в в ладонях кубка. — Почему меня так боятся, Галапас?
Он не ответил, но кивнул на кубок в моих руках.
— Допей. А потом, дорогой мой, тебе пора отправляться.
— Отправляться? Но ведь если я вернусь, меня убьют или запрут… Разве не так?
— Могут попытаться — если найдут.
Я страстно заговорил:
— Если бы я остался здесь, с тобой — никто ведь не знает, что я поехал сюда — а если даже узнают и приедут за мной, тебе это ничем не грозит! Мы за много миль увидим, как они поднимаются по долине, или заранее узнаем об их приезде, ты и я… Им никогда меня не найти, я мог бы прятаться в кристальном гроте…
Он покачал головой.
— Время для этого еще не пришло. Когда-нибудь, но не теперь. Спрятать тебя не проще, чем вернуть твоего сокола в яйцо, из которого он вылупился.
Я оглянулся через плечо на выступ, где, задумавшись как сова Афины, весь вечер сидел мерлин. Птицы на месте не было. Я провел по глазам тыльной стороной ладони и заморгал, не веря. Ничего не изменилось. Подсвеченные отблесками огня тени были пусты.
— Галапас, он улетел!
— Да.
— Ты видел, как он улетал?
— Он пролетел мимо, когда ты позвал меня в пещеру.
— Я… Куда он полетел?
— На юг.
Я допил последние остатки снадобья и перевернул кубок, жертвуя последние капли богу. Затем поставил кубок и потянулся за плащом.
— Я еще увижу тебя, правда?
— Да. Это я тебе обещаю.
— Значит, я вернусь?
— Я уже обещал тебе. Придет день, эта пещера со всем, что в ней есть, станет твоей.
Мимо него из ночи долетело холодное дыхание воздуха, колыхнувшее мою накидку и шевельнувшее волосы на затылке. Все тело покалывало. Я встал, закутался в плащ и пристроил на место заколку.
— Значит, едешь? — Он улыбался. — Веришь мне еще? Куда направишься?
— Не знаю. Полагаю, для начала домой. По дороге у меня будет время подумать. Но я все еще стою на тропе бога, я чувствую это. Чему улыбаешься, Галапас?
Но он не ответил. Встал, притянул меня, наклонился и поцеловал. Поцелуй был сухим и легким, поцелуй старика, подобный мертвому листу, в медленном падении задевающему живое тело. Затем подтолкнул меня к выходу.
— Иди. Я оседлал тебе пони, все готово.
Когда я спускался по долине, по-прежнему шел дождь. Маленькие и холодные капли его проникали всюду, собирались в складках плаща, стекали по плечам и смешивались со слезами, бежавшими по лицу.
Так я плакал второй раз в жизни.
Ворота конюшни были заперты. Собственно, на иное я и не рассчитывал. В тот день я выехал не таясь через главные ворота с соколом, и любой другой ночью мог бы рискнуть вернуться ими же с какой-нибудь байкой о потере сокола и о том, как искал его до самой темноты. Но только не сегодня.
И у ворот конюшни в эту ночь никто не будет ждать меня и вслушиваться во тьму, чтобы вовремя открыть дверь.
Хотя нельзя было терять ни минуты, я сдерживал нетерпеливого пони, заставляя его идти шагом, и спокойно проехал вдоль дворцовой стены в сторону моста. На ведущей к нему дороге толпились люди, горели факелы, доносился гомон; как только стал виден мост, дважды за несколько минут по нему во весь опор проносились по одному всадники, державшие путь куда-то на юг.
Вот и мокрые, обнаженные деревья фруктового сада нависли ветками над буксирной тропой. В одном месте на гребне стены была выемка, над ней-то и выступали ронявшие капли ветви. Я соскользнул со спины пони, подвел его под мою склонившую ветви над тропой яблоню, и здесь привязал. Потом забрался назад в седло, осторожно встал на него ногами, какое-то время балансировал и прыгнул, стремясь дотянуться до сука надо мной.
Он совершенно отсырел, и одна рука соскользнула, но другой удалось ухватиться. Я подтянул ноги, обвил ими сук, а перебраться затем через стену и далее вниз, в заросший травой сад было делом нескольких мгновений.
Слева от меня находилась высокая стена, за ней находился сад моего деда, справа — та голубятня и приподнятая терраса, где за прялкой любила сиживать Моравик. Впереди виднелись низкие неказистые постройки, там жили слуги. К моему облегчению, свет почти нигде не горел. Все огни и гул дворца сосредоточились теперь за стеной слева от меня, в главном здании. Откуда-то издалека, из-за дворца, приглушенная шумом дождя, доносилась суматоха улиц. В моем окне света не было. Я побежал.
