Когда из-за туч вышло солнце, мы снова выдвинулись в путь. Золотая Пустошь занимала простор, соразмерный туату Найси, однако если тот можно было перелететь от края до края всего за двое суток, то с Золотой Пустошью так быстро было не управиться. Жара и песок замедляли. Желая поскорее преодолеть надоедливую пустыню, мы нарушили завет Ясу и летели до самого вечера, отказавшись от остановок в полдень, из-за чего вскоре и поплатились: Кочевника первого настиг солнечный удар, и лишь поэтому он не успел настичь меня.
Вынужденные заночевать, мы спустились на землю вблизи руин древнего города, утонувшего в песке, но не осмелились войти в проклятую обитель, где когда-то поклонялись Дикому, пускай многие рундуки и уцелели. Вместо этого мы отыскали пещеру в окружении голых обожженных деревьев, неглубокую и круглую, где развели костер, чтобы пожарить парочку варанов, подбитых Кочевником еще на прошлом перевале. Жаренные на углях, они оказались на вкус, как курица, и были всяко лучше, чем тот изюм, который насобирала нам в дорогу Мелихор (Сол оказался прав — только изюм она и взяла.
— Впервые я так рад, что ошибался, — сказал он внезапно, уставившись в потолок. На его лице по-прежнему не было краски, и потому юность, раскрашенная вместо этого тенями от костра, казалась невинной, чистой, почти такой, каким и был Кочевник в глубине своей полумедвежьей, получеловеческий души. — Я так переживал за Тесею все эти дни, корил себя, что позволил остаться, что не утащил ее из сида силой... Стоило задремать, как мне снилось, будто я с родителями укрываю ее полевыми цветами, вереском и незабудками, прежде чем сжечь... А Тесея оказалась-то всех умнее, действительно в мать умом пошла! Богов выбрала, а не людей. И правильно с делала. В сиде ей сейчас всяко безопаснее, чем в нашем мире. Там ее по крайней мере никто не зарубит топором и не задавит камнями. Будь она здесь, с нами, я бы боялся гораздо сильнее.
— А ты умнеешь на глазах, — похвалил Солярис вполне серьезно, и Кочевник так же серьезно ответил:
— Ага. Спасибо. Наверное, это от перегрева. Вот искупаюсь в речке холодненькой, как только Золотую Пустошь пересечем, и мигом все пройдет, дай боги!
Мелихор и Солярис переглянулись, но промолчали, продолжив жевать изюм, из-за которого часом ранее они снова и поругались. Я наблюдала за ними, спорящими о пользе сухофруктов, как дети, и на душе становилось чуточку легче. Хотя, быть может, легче становилось благодаря гранатовому вину, которое мы распили на троих из бурдюка Кочевника, когда тот заснул, раскинув руки. Если в Столице меня часто мучила бессонница, то теперь, когда за недели приключений накопилась усталость, я легко погружалась в сон что посреди песка, что в пещере, что прямо у Сола на спине. Именно поэтому вскоре начала засыпать и я. Костер трещал, обугливая вараньи косточки, подброшенные к сухим поленьям, и в конце концов стал затухать. Примерно в то же время я почувствовала, как Солярис целует меня в лоб, а еще чуть позже все-таки проснулась. Но не из-за него, а из-за холода, которого не должно было быть, когда рядом лежит дракон.
— Сол?
Я заерзала на подстилке и похлопала по другой ее стороне рукой — мятая и теплая, но пустая. Приняв сидячее положение, я подождала, когда глаза привыкнут к темноте, прежде чем смогла разглядеть очертания Мелихор, свернувшейся у стены калачиком, и Кочевника на другой от нее стороне, храпящего так, что с потолка сыпалась сухая известь. В кострище тускло светились угли, покрытые оранжевыми прожилками, но мне все равно пришлось передвигаться наощупь, чтобы добрести до выхода из пещеры и встать на тропу лунного света, просачивающегося внутрь.
Звезды в Золотой Пустоши горели необыкновенно ярко, и вместе с полной луной, низко висящей над горизонтом, небо напоминало дно королевского ларца, усеянное жемчугом. В их сиянии песчаные дюны приобретали стальной оттенок, такой же холодный, как ночной воздух. От перепада температур трещала голова, а по коже ползли мурашки. Я обхватила себя руками, вглядываясь вдаль, где из-под песка выступали белые камни оскверненных руин, пока вслушивалась в ночную мелодию пустыни. Если днем здесь стояла тишина такая же мертвая и выжженная, как земля этого места, то ночью Золотая Пустошь оживала. Где-то вдалеке раздавались завывания диких зверей, звуки тигриной охоты, шелест песка, гонимого ветром, и стук чего-то, похожего на барабаны, будто у пустыни билось сердце. В этой музыке первобытных начал приглушенные голоса, доносящиеся из-за скрюченных деревьев в каньонной трещине, казались чужеродными. Я разобрала их не сразу, но затем разглядела и две непропорционально длинные тени, просвечивающиеся на песке. Однако голоса мигом затихли, стоило мне приблизиться к ним, а песку под ногами захрустеть.
— Ох, поглядите, кто проснулся!
