И я сделала. Я не оставила от Селенита ни крошечной его части – все разорвала, раскрошила и съела. Сначала голову, чтобы алые глаза больше никогда не смотрели на меня с тем одержимым и болезненным обожанием, с каким смотрят звери, не люди; затем я перегрызла шею, руки и белоснежную грудь с тонкими ключицами, а после добралась и до всего остального. Крылья остались сложенными, прижимаясь к спине, чтобы не задевать свод пещеры, а хвост сгребал останки вокруг, дабы я ничего не забыла и не упустила. Боясь, что Селен вернется, я вылизала даже кровь на полу, и в конце концов передо мной остались лишь обломки слишком твердых и широких косточек, не пролезающих в горло, да лоскуты порванной одежды. То, что всегда было пустотой, в нее же и превратилось.
Спустя время, пока я облизывалась и на всякий случай проверяла щели в полу, драконья чешуя растаяла. Ко мне вернулась отринутая человечность и человеческое естество, крошечное голое тело в залежах костей и крови. Оно смотрело на меня из надколотого и опрокинутого трюмо необычайно спокойным взглядом, пропуская сквозь пальцы локоны волос, слипшиеся и грязные, но снова светлые, как липовый мед.
Я села на полу в центре комнаты, подтянула колени к груди и оглянулась по углам, когда те вдруг наполнились звуками дивных голосов. На Западе запела пастушья флейта и засмеялась Кроличья Невеста. На Востоке зазвенели монеты из злата и захлопали крылья Совиного Принца. На Юге зарычали хищные звери и поднял свой топор Медвежий Страж. Так звучали осколки исцеленного мира, соединяясь.
Все снова вернулось на круги своя – и боги тоже.
– Рубин?
Боль оставила после себя слабость, а осмысление случившегося – желание забыться, потерять сознание. Зато в желудке было тепло и тяжело. Чувство сытости казалось отвратительно приятным, а долгожданная целостность ощущалась, как вправленный на место позвонок. Я подняла голову и увидела Соляриса, стоящего надо мной с чистым покрывалом в руках. Даже сейчас он смотрел на что угодно, только не на мое нагое тело. Это заставило меня улыбнуться, несмотря на медный вкус крови, растекшийся во рту, когда я облизнула зажившие губы.
– Со мной все хорошо, – сказала я. – Теперь мы можем лететь домой.
Несмотря на то что все осколки мироздания собрались воедино, трещины на нем еще не зажили. Однако теперь сквозь них сочились не кровь, а золото.
Пшеничные поля, еще недавно выеденные гнилью до последнего зернышка, лоснились длинными колосьями. На каждой ниве трудилось по семеро, а то и с дюжину крестьян. Мешки с собранным зерном расходились по всей деревне и за ее пределы, покуда ни один погреб не мог уместить в себя столько урожая разом. Мельницы крутились, разгоняя облака, топились каменные печи, и даже из самой бедной хижины струился аромат сдобной выпечки и хлеба. Воскресшие боги словно умилостивились и щедро вознаградили человечество, посеяв в нашу отравленную землю собственные благословенные семена, что всходили даже там, где прежде не всходило ничего и никогда. Так зима больше не грозила Кругу ни болезнями, ни голодом, и даже обещала стать самой сытной за последнюю тысячу лет. Весь континент трудился с самого восхода солнца до его заката, а после пел и праздновал, гулял по улицам с раскрашенными лицами, как накануне летнего Эсбата, пускай уже скоро должен был наступить Эсбат зимний.
Несмотря на это, на улице было неестественно тепло, почти жарко. Никакие заморозки не угадывались ни в ярком солнце, ни в зеленой траве. Раньше, куда бы ты ни пошел в месяц пряжи, всюду тебя встречал скрипучий мороз, слякоть и увядшие цветы. Теперь же все утопало в золотых листьях с такими же золотыми плодами на каждом мало-мальски окрепшем древе, словно осень спелась с весною и провернула Колесо года вперед.
Но не только пшеничные поля и плодовые деревья – яблони, груши, сливы – принесли богатый урожай, созрев всего за несколько ночей – кустарники зацвели тоже. Белые ландыши и маки снова застелили собою всю тропу от замка Дейрдре до Цветочного озера, и кленовые леса, что обступали его, наводнились крупными ягодами. Наша с Солярисом игра, кто соберет больше черники, закончилась, едва начавшись: мы сделали всего несколько шагов в глубь золоченой рощи, как обе корзинки сразу заполнились доверху. Малина, брусника и красная смородина давали сок, сладкий и липкий, как мед. Он тек по пальцам, собирался в уголках губ, когда вместо корзины ягоды стали отправляться сразу в рот, и вкус их на кончике раздвоенного языка, сплетающегося с моим, казался особенно прекрасным.
– Сол, ягоды…
– Соберем новые.
Корзинка опрокинулась где-то под нашими спинами. Трава, хоть и желтая, как солома, оказалась упругой и мягкой. Она запуталась в его и моих волосах, защекотала обнаженную кожу и быстро промялась под подстилкой из снятых одежд да тех самых раздавленных ягод, высыпавшихся из корзины.
