Критическая теория полностью

Кризис Бирмингемской школы дал о себе знать в 1990-е годы, когда был поставлен вопрос: отвечает ли описание субкультур как альтернативы господствующей коммерческой культуре реальному положению дел? Так, Сара Торнтон в книге «Клубные культуры» (1996), опираясь на идеи Пьера Бурдье, заявила, что аутентичность некоммерческих субкультур сама является конструкцией, определенным способом позиционирования себя, тогда как представители этих субкультур тоже накапливают «субкультурный капитал», выстраивают иерархии и системы репутаций, и зины, самиздатовские журналы, в чем-то парадоксально похожи на официальные журналы, а коллекции дисков – на официальные музейные собрания, тоже служащие престижу. У нас появилась очень похожая книга Михаила Берга «Литературократия» (2000), в которой он заявил, что нонконформистский некоммерческий самиздат советского времени строился отчасти по образцу официальных институций, со своими лидерами, системами производства, критериями оценки, премиями, иерархиями, и в этом смысле не был по-настоящему альтернативой официальной культуре.

Но можно усомниться в выводах обеих книг, ведь Бурдье говорил не о подражательности как таковой, а о габитусах, которые оказываются проявлены внутри сообщества. Как показывают труды Бурдье о фотографии, когда он рассматривал усредненную культуру как поддержание буржуазных привычек, он не имел в виду возможность вторичного переизобретения этой идентичности. Поэтому обе книги для меня отражают ситуацию после конца «холодной войны», когда вдруг центр доминирования в мире остался один, а при этом как-то надо осмыслить многообразие явлений в мире. Ну и сейчас исследования культуры бирмингемского типа бранят за недостаточный учет макрокультурного и макрополитического контекста, как в современном глобальном мире появляются новые формы конформизма и нонконформизма и как официальная, так и неофициальная культура оказываются опорными точками для более масштабных действий уже других структур.

Кроме того, Бирмингемская школа в целом разделяет идею Томпсона о сборке социальной группы, такой как рабочий класс, через ритуалы и через проживание истории как своей истории, но эти идеи уже в 70-е годы распались. Томпсон, кстати, не принял главной идеи Реймонда Уильямса, одного из ведущих бирмингемцев, о возможности прочитывания культуры как текста с поиском того, какими практиками какие смыслы созданы, видя в этом определенный культурный империализм, попытку посмотреть на культуру теми же глазами, какими империя всегда смотрела на классическую литературу.

В чем был распад? С одной стороны, оказалось, что проживание истории регулирует режимы не столько прямого политического действия, сколько ностальгии – отсюда такое повышенное внимание к «руинам» у многих исследователей, от Светланы Бойм до Андреаса Шенле. С другой стороны, возникла микроистория, о которой я кратко упомянул в первой лекции, от Роберта Дарнтона до Карло Гинзбурга, сохраняющая внимание к авангардно-революционному смыслу такой сборки, но переводящая ее на микроуровень какого-то одного явления, вроде ритуала расправы подмастерьев над кошками, который превратил подмастерьев из «младших членов семьи мастера» в протестный «рабочий класс», или распространения текстов, стилизованных под церковные песнопения, которые и переприсвоили полномочия церкви протестной публике, и создали революцию. У нас Пушкин пытался писать такие же «Ноэли»: «Ура, в Россию скачет Кочующий деспот», но сделал только набросок. Согласно Дарнтону, символическая расправа над кошками или столь же символическое присвоение церковной публичности для протестных целей (здесь слово «символический» вполне можно употреблять в смысле Бурдье или «символического интеракционизма» Чикагской школы социологии) были сенсационными, и ресурс сенсации быстро распространялся по каналам передачи данных, и чем уже канал, например просто переписка, тем сильнее оказывался эффект.

Критики этих интересных работ Дарнтона справедливо замечают, что в таком случае все практики оказываются висящими на тонкой нити письменных свидетельств и сообщений, которую как раз легко оборвать, блокировав тем самым революционную деятельность. Гинзбург, конечно, действует тоньше Дарнтона, уже как интерпретатор, способный защищать, например, левых итальянских активистов от следователей, а не просто как автор объяснительных схем. Деятельность Гинзбурга вполне отвечает итальянской традиции понимания философии как учения о различии времени практики и времени интерпретации, от Бенедетто Кроче до Джанни Ваттимо, создателя «бедной философии», по образцу «бедного искусства» (arte povera).