Группа захвата, прикрываясь круглыми щитами, словно спортсмены на стометровке, свершили из схронов бросок вперед, к шеренгам погибающих всадников. Их вел Позвизд, уже издали приметивший юного княжича, руки у которого были привязаны спереди к луке седла. Вои прыжками отталкивались от трупов людей и лошадей, мечами срубая подвернувшихся, еще не пришедших в себя стратиотов. В один миг прикрыли собой юнца-пленника. Седой Свирыня с маха пересек ножом кожаные пута, бросил княжича на широкое плечо и отпрыгнул в сторону своих. Их тут же прикрыли щитами, чтоб даже шальная стрела не смогла нанести урон.
— Наза-ад! — срываясь на фальцет, закричал Позвизд, последним покидая место сшибки. Отступая, русичи уносили на себе раненых.
— Выпускай свинью! — проревел Ищенко, и первым, держа в обеих руках по мечу, возглавил ударный клин.
Клин был невелик, но в толчее и неразберихе прохода, да сопровождаемый стрелами лучников, он достиг цели. Крики, стоны, ругань, непонятые команды византийских начальников, наносили моральный ущерб отряду, не хуже чем от боевого железа славян. Где-то в свалке затерялся комит, были погибшие кентархи. Давка, много крови и раненых, жалобный плач лошадей, все смешалось. Но уже чувствовался порядок и напор в задних рядах византийцев. Скоро они полностью придут в себя и тогда…
— Отходи-и! — подал команду сотник.
Не все русичи вышли из боя, половина погибла, или из-за ран не смогла отойти. Здесь знал каждый, потери неизбежны, а задача должна быть выполнена.
Все, кто смог выйти из боя, бегом бросились бежать по дороге к месту отхода. Времени на отход почти небыло. Вскоре со своих гнезд уйдут лучники, и тогда времени не останется вовсе. Поэтому беги боец, беги пока есть возможность и боги смотрят в твою сторону. Фортуна в войне переменчива и не всегда справедлива. Беги русич, беги! Тебе еще предстоит на горных тропах прикрывать отход своих. Беги, и может быть, пройдя долгий путь, ты останешься жив и вернешься к родному очагу. Ну, а если погибнешь, что ж, да свершится предначертанное каждому. Мертвые сраму не имут!
Обливаясь потом, отхаркивая вязкую слюну, Андрей и оставшиеся в живых вои, встали у тропы, ожидая тех, кто еще мог вернуться. Дождались не всех. Вымотанные с пустыми колчанами, семеро лучников пробежали по тропе вниз. Андрей последним встал на тропу.
На дороге показались всадники, нахлестывающие лошадей, стремящиеся достать варваров, уничтожить всех, вырвать упущенную добычу.
Комит медленно приходил в себя. Щурясь от солнечного света, он прикрыл рукой лицо, ощупал ладонью виски и лоб. Ощутил на пальцах что-то липкое и влажное. Кровь! Кровь перемешанная с дорожной пылью. Голова гудела, как после дикого похмелья, к этому примешивалась сухость во рту, язык напильником прошелся по горячим губам. Закрыв солнце, на тело комита легла тень. Всмотревшись, Лактрис узнал отрядного эскулапа.
— Что там? — спросил медика, имея ввиду сразу все происходящее вокруг.
— Жить будешь, твоя милость. У тебя на теле считай, и ран то нет.
— А, это что? — Василий выставил испачканную пятерню. — Или кровь не моя?
— Твоя. Это тебе в свалке шлем с головы сшибли, ну и кожу на виске оцарапали. А так, ты цел, чего не скажешь о твоей тагме.
— Смутно все, как в тумане. Мы отбились?
Доморощенный Гиппократ, подсунув руку под спину комиту, приподнял его тело в положение «сидя».
— Смотри.
Василий окинул взглядом неширокий проход между скал.
— Ох-х! — непроизвольно вырвался стон.
Совсем короткий отрезок дороги превратился в баррикаду из трупов людей и лошадей его тагмы. Нет, не только его, вон поодаль лежит варвар, вон еще один, и вон. «О боже! Сколько же здесь полегло моих?».
Будто услышав невысказанный вслух вопрос, медик произнес:
— Сорок семь погибших, больше трех десятков раненых, правда, половина из них сравнительно легко. Лучники у противника постарались.
— Где волчонок?
— …
— Славянский пленник где?
— А-ах, этот! Дикари его освободили, с собой увели.
— Проклятье! Ы-ы-ыг! Где мой отряд?
— Отсюда неподалеку. У тропы стоят, по которой варвары ушли. С кентархом Спатой стоят. Единственный оставшийся в живых сотник остался, остальные уже на небесах, у врат святого Петра в очередь встали.
— Помоги лучше подняться и подведи во-он ту лошадь.
— Слаб ты еще.
— Делай что говорят.
Уже с высоты седла оглядел место бойни, ужасаясь увиденным, тронул поводья, поскакал по дороге, оставляя за спиной эскулапа, раненых и погибших воинов, оставляя свои амбиции, а вместе с ними свои сомнения и страхи.
— Почему стоим? Кентарха ко мне.
— Здесь, комит!
Собравшееся у козьей тропы византийское воинство, можно было назвать толпой, спорившей, ругающейся, напоминающей разбуженный пчелиный рой, не решающейся на какие либо действия.
— Спата, почему не организована погоня?
Седой воин, должность сотника и звание кентарха которого, были потолком в его военной карьере, благоразумно промолчал, преданно поедая глазами начальство.
Донимающая головная боль и разгильдяйство подчиненных, привели комита в бешенство. Сдерживаясь, скрепя зубами, скомандовал, приводя толпу в порядок:
