— Зато вам, Лев Петрович, и того и другого с лихвой досталось, — Дима аккуратно поставил «железо» на место и, взяв полотенце, утер пот со лба, — чего-чего, а идеалов лет тридцать назад было столько, что хватило бы не только на мое поколение.
Маршанов усмехнулся и, засунув руку в карман спортивного костюма, погремел в нем ключами, — ты прав, конечно, что сказать. Я тоже молодой был горячий, правду искал. Отца репрессировали, потом реабилитировали. Он у меня военным был, летчиком. Я ж поздним ребенком родился, мать отца ждала, замуж не выходила. Так-то. В летное тоже хотел, да не получилось, забраковали. Смешно сказать, ростом вышел. Зато в «войска дяди Васи» без проблем, да. Так до самого увольнения считай на одних идеалах, а вот вас, молодых да ранних, не пойму. Страна в вас столько вложила, сделала первоклассных военных, а вы за бабло воюете, ищете местечко потеплее, а если что не по нраву, то бежите из армии, — Маршанов махнул рукой с наколкой «ВДВ» и вышел из зала.
Дима посмотрел на чуть заметно дрожащие пальцы и, отбросив полотенце, лег на прохладный мат, закрыв глаза. Макинтош был прав в одном: следовало оставаться верным одной идее, иметь стальной стержень внутри. Вот у Лехи он был, этот стержень. Он с ним родился и рос вместе с ним. Дима поначалу даже не верил, что у него появился такой друг как Леха Бахтин. Еще бы, на целый год старше, опытней, непререкаемый авторитет среди курсантов училища, он добился этого не только умом, но и кулаками. Старшекурсники старались не вступать с ним в полемику, дабы не выглядеть смешно, да и драка на определенном этапе и при любом раскладе не принесла бы должного удовлетворения, так как Леха все равно оставался правым, особенно если вставал на защиту более слабого. Дима слышал, что семья у Лехи пьющая, отец бил его, почем зря, и в военное училище его помогла устроить учительница, бывшая фронтовичка и Герой Труда, проживавшая в соседней квартире. Леха был ей очень благодарен, и в увольнительную бегал к ней, минуя обшарпанную дверь отчего дома.
Дима, росший с матерью, даже не догадывался, что в мире существует столько зла и насилия. Мать оберегала его, говоря даже в трудные безденежные времена, что все образуется, и господь бог не даст им умереть с голода. Он ей верил, пока господь не забрал ее к себе на небеса. Диму долго душила злость на несправедливость произошедшего, только со временем он смирился и то лишь потому, что в его жизни появился Леха. Бахтин не был идеальным, он курил, стоя за воротами училища, спорил с преподавателями, если не соглашался с ними, но никогда не хамил. Будучи человеком циничным, он не позволял себе расхлябанности и сквернословия, умея одним взглядом доказать свою правоту и поставить зарвавшегося человека на место. Бахтин был волком-одиночкой. Почему он приблизил к себе новичка Комарова, не знал ни он сам, ни, тем более, Дима. Один мог рассказать, второй умел слушать. Дима на многие вещи взглянул по-новому, может быть, в какой-то степени глазами Лехи, но это заставило его задуматься о мире, о себе, о том, что происходит вокруг. В свои годы он и не представлял себе, каким емким и красочным может быть внутренний мир человека. Бахтин обладал удивительной способностью впитывать знания, переваривать их, и в свойственной только ему манере, применяя полученный опыт, передавать эти знания дальше. Он воплощал в себе, по мнению Димы, все качества, свойственные человеку будущего. Да, это был тот идеал, которого бы хотел достичь Дима Комаров. Хотел…
Дима вздрогнул и открыл глаза. Так, держать себя в руках и не расслабляться. Сегодня у него ответственный день. Через полчаса подъедут ребята, а вслед за ними Паша и Семен. Мизинец предупредил Диму накануне, особо отметив, что хочет предложить интересное дело, связанное с опасностями и риском. Времени оставалось совсем немного, как раз столько, чтобы принять душ и проветрить помещение спортзала.
Проходя мимо дверей тира в душ, Дима услышал глухие выстрелы. Остановившись, он взялся было за ручку, но передумал. Макинтош не любил, когда его отвлекали.
…Семен погладил бритый затылок и обратился к сидящему рядом Паше:
— Ты уверен, что он согласится? Я бы очень не хотел, чтобы все сорвалось. Слишком мало времени, я не смогу найти подходящего человека. Лёва сказал, что в последние дни он практически не покидал территорию «Эдельвейса», а значит, нигде не засветился.
— Это особенно радует, — усмехнулся Паша и почесал мясистый нос, выставив розовую культю мизинца. — Нам ничего не остается, только поговорить с ним, и достаточно откровенно.
— Насколько откровенно?
— Сёма, не мне тебя учить, — Паша Мизинец усмехнулся, — как частенько говорит Лева, у человека должна быть идея. Уверен, что у паренька кое-что в голове имеется…
— Тогда, следуя твоей логике, он должен отказаться.
Огромный «джип» мягко затормозил у металлических ворот «Эдельвейса». Два охранника подошли к машине и, пока ворота разъезжались в стороны, встретив руководство, сопроводили его вместе с личной охраной внутрь спорткомплекса.
