Кривой домишко полностью

С Софией Леонидис я познакомился в конце войны[1] в Египте. Она занимала довольно высокий пост в посольстве Англии, и мне довелось оценить ее деловитость, работоспособность и компетентность, благодаря которым девушка успела сделать блестящую карьеру, несмотря на свою молодость (тогда ей было всего двадцать два).

Кроме приятной внешности София обладала ясным, трезвым умом и сдержанным чувством юмора, которое я находил восхитительным. С девушкой исключительно легко общаться, и мы получали истинное удовольствие от совместных обедов и случайных походов на танцевальные вечера.

Но только к самому концу войны, уже получив назначение на Восток, я понял, что люблю Софию и хочу жениться на ней.

Это открытие я сделал во время совместного обеда в ресторане «Шеппардз», и оно не удивило и не потрясло меня — просто я как будто в полной мере осознал давно известный факт. Я посмотрел на Софию новыми глазами, но увидел только то, что видел всегда и что мне всегда нравилось: темные блестящие волосы, свободно откинутые назад с высокого лба, живые синие глаза, маленький упрямый подбородок и прямой нос. Мне нравился строгий серый костюм великолепного покроя и белоснежная блузка. София выглядела удивительно «по-английски», и это глубоко трогало меня, три года не бывшего на родине. «Никто на свете, — подумал я, — не может быть более англичанкой, чем мисс Леонидис». И тут же усомнился: а была ли девушка на самом деле настолько англичанкой, насколько казалась? Может ли реальная действительность обладать совершенством и законченностью театрального действа?

Неожиданно мне пришло в голову, что, сколько бы мы ни беседовали, обсуждая наши мысли, симпатии, антипатии, общих знакомых и планы на будущее, София ни разу не упомянула о своем родном доме или семье. Обо мне девушка знала все (слушать она умела), а я о ней — ничего конкретного и предполагал лишь, что ее происхождение и воспитание вполне заурядны. И только во время обеда в ресторане «Шеппардз» я понял, что София никогда не рассказывала мне о своем прошлом.

Девушка спросила меня, о чем я думаю.

— О тебе, — честно ответил я.

— Понимаю, — кивнула она. И было похоже, что действительно понимает. — Мы, наверное, не увидимся ближайшие год-два, — сказал я. — Не знаю, когда я вернусь в Англию. Но первое, что я сделаю по возвращении, это найду тебя и попрошу стать моей женой.

София и бровью не повела — просто сидела спокойно и курила, не глядя на меня.

На какое-то мгновение я растерялся, решив, что девушка не поняла смысла сказанного.

— Послушай, продолжал я, — единственное, что я твердо решил не делать, — это предлагать тебе руку и сердце сейчас. Почему? Ты можешь отказать мне, и тогда я с горя свяжусь с какой-нибудь гнусной девицей — просто теша раненое самолюбие. Но даже если ты мне не откажешь, то что нам делать? Обручиться и приготовиться к долгому ожиданию встречи? Я не могу заставлять тебя идти на это. Ты можешь встретить другого человека, и я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной быть «лояльной» по отношению ко мне. Мы живем в странной лихорадочной «делай-все-быстрее» атмосфере. Вокруг заключаются и мгновенно расторгаются бесчисленные браки. Мне бы хотелось, чтобы ты вернулась домой свободной и независимой, осмотрелась бы как следует в новом, послевоенном мире и решила, чего ты ждешь от жизни дальше. Отношения между нами, София, должны быть постоянными. Мне не нужна кратковременная связь.

— Мне тоже, — сказала София.

— С другой стороны, продолжал я, — думаю, мне следует объяснить тебе, как я… Ну… Отношусь…

— Но без неуместной лирики? — пробормотала София.

— Милая… Разве ты не понимаешь? Я все время стараюсь не сказать, что люблю тебя…

Она прервала меня.

— Я все понимаю, Чарлз. И мне нравится твоя забавная манера делать предложения. И конечно, ты можешь навестить меня по возвращении… Если еще захочешь…

Теперь наступила моя очередь прервать ее. — Захочу, вне всяких сомнений.

— Сомневаться можно всегда и по любому поводу, Чарлз. В любое время может появиться какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, которое спутает все карты. Для начала ты не так уж много знаешь обо мне, верно?

— Я даже не знаю, где ты живешь в Англии.

— В Суинли-Дин.

Я кивнул при упоминании хорошо известного пригорода Лондона, заслуженно гордящегося тремя великолепными полями для игры в гольф.  

— В кривом домишке, – добавила она тихонько, как бы про себя.

Должно быть, у меня сделался оторопелый вид, во всяком случае, она улыбнулась и процитировала:

– «А за скрюченной рекой в скрюченном домишке жили летом и зимой скрюченные мышки»[2]. Это про нас. Дом, правда, домишком не назовешь, но что он весь косой-кривой – это точно. Сплошные фронтоны[3] и кирпич с деревом.

– У вас большая семья? Братья, сестры?

– Брат, сестра, мать, отец, дядя, тетка, дед, двоюродная бабушка и вторая жена деда.

– Ничего себе! – вырвалось у меня.

Я был несколько ошеломлен.

Она засмеялась.