Цонкель и Лаубе отказались бороться — правление их партии не высказалось… Как будто они когда-либо высказывались… Они промолчали, когда, нарушив конституцию, выставили за дверь Брауна и Зеверинга, и они не скажут ни слова, когда нацисты избавятся от Цонкеля.
Брозовскому вспомнилось известное выражение: против объединенной силы профсоюзов никакое правительство не выстоит и сорока восьми часов!
Это было сказано тогда не спьяну и не из хвастовства. В тысяча девятьсот двадцатом Капп и Лютвиц почувствовали это на собственной шкуре. Ну и что?
На этом все кончилось. Рабочие массы выгнали бы сейчас фашистскую нечисть в два счета, как в свое время каппистов. По всей Германии необходимо создать единый фронт, единое руководство, вот тогда нацистский кошмар развеется как дым.
От волнения на лбу Брозовского выступила испарина. Он подумал, что его бездеятельность, его временное пребывание в безопасности может ускорить приближение катастрофы, угрожающей рабочему классу, и от такой мысли стал мучиться угрызениями совести.
Все ли он сделал?
Нет! Играл в карты — на белую фасоль. Смешно! Стоял на футбольном поле и наблюдал, как мальчишки гоняли мяч. Развлекался! Рассуждал о политике с Минной на кухне, ругал все на свете, иронизировал, брюзжал, но ничего не делал. Попусту тратил время! С важным видом строил всякие теории и предоставлял событиям идти своим чередом — как и сейчас!
А может, теперь уже поздно?
Нет. Для настоящего коммуниста никогда не может быть поздно. Еще существует партия, и рабочие полны решимости бороться. А рабочие будут на земле всегда, и всегда готовые к борьбе. Рабочие были, есть и будут всегда. Без рабочих нет жизни…
Хорошо. А кто их организует, поведет, разъяснит и укажет им путь? Партия! А где она?
Брозовский горько усмехнулся.
Хорошо валяться тут в постели. Партия может им гордиться. А сам он разве не партия? Разве горняки, перед которыми он сотни раз выступал, не питали к нему доверия, разве они не видели в нем, Отто Брозовском, партию?.. Он не переоценивает себя, отнюдь. Это доверие относилось к партии, от имени которой он говорил. А может быть, горняки с Вицтумской шахты сейчас-то и ждут его, может, думают, что их бросили в беде? Может быть, четыреста мужчин и женщин на бирже труда — ждут его совета?.. Судя по его поведению — не ждут. Он может беззаботно почивать на лаврах, все чудесно идет своим чередом. Такого Брозовского, по-видимому, никто не ждет, да и зачем? Тот Брозовский выступал на собраниях с речами, если не было непосредственной угрозы, если все проходило благополучно, если с ним ничего не случалось. Собраниям этим не мешал ни дождь, ни мороз — они проходили в натопленных залах. В самом деле было чудесно. Вот это придавало духу. А если не придавало, то и не убавляло. Все было не так уж плохо. Верно, господин товарищ Брозовский?
Безответственный негодяй! Уж наверняка пролетарии ждут не дождутся какого-нибудь сверхъестественного существа, и спасение может прийти к ним теперь не иначе как только с неба. Ничто другое не помогло…
Брозовский сбросил с себя перину, поднялся с кровати и распахнул настежь фрамугу. Его обдало ледяной волной воздуха. Сейчас это было ему кстати.
«Кто голосует за Гитлера, тот голосует за войну!» Где только не повторял он эти слова: и на бирже труда, и в прокуренных пивных, и под землей в шахте, и в душевой, на квартирах, лестничных клетках и во дворах. А как он похвалялся своей мудростью перед Боде и Шунке! Сначала война внутри страны — она уже идет. А потом?..
Понимает ли уже кто-нибудь сейчас, что будет дальше? Немногие. Люди едва ли догадываются о том, чем могут окончиться теперешние события. Им надо разъяснить это. Нацисты здорово расхвастались, спору нет. Поэтому нужно предупредить народ, что у нацистов огнестрельное оружие, которое в руках общепризнанных убийц стреляет само.
Он стоял, прислонившись спиной к холодной стене, пока не окоченел, потом опомнился и, дрожа от озноба и возбуждения, снова улегся в постель.
К концу дня двенадцатого февраля об этом узнал и Брозовский. Он стоял полуодетый в своем убежище, собираясь вечером покинуть его. Старый закаленный дорожник с бурым, продубленным ветрами и непогодой лицом дрожал от гнева. Он вернулся раньше, чем обычно, со своей воскресной прогулки, едва пригубив заказанную им в деревенском трактире кружку пива. Поначалу Брозовский ничего не понял из его сбивчивого рассказа. Что там стряслось? Неужели ему суждено получить из Гюбица опять дурные вести, как в тот раз, когда сообщили о предательстве во время забастовки?
Эсэсовцы совершили налет в Эйслебене на помещение комитета КПГ и расположенный за ним зал рабочего спортивного союза. Три человека убиты, число раненых еще точно не установлено. Их десятки, большинство — дети.
Это было намеренное убийство… Забыв попрощаться, Брозовский со всех ног кинулся на зимнее вечернее шоссе.
