Брозовский шарил вокруг себя по гладким каменным плитам. Пальцы его попали в какую-то липкую грязь, он с отвращением стряхнул ее и медленно уселся. Левая рука была неподвижна. От плечевого сустава до локтя она раздулась в бесформенный ком, предплечье висело, словно парализованное. Отпираясь на правую, Брозовский повернулся, чтобы встать на колени. Это удалось ему лишь после нескольких отчаянных попыток. Согнувшись, он привстал и пальцами развел слипшиеся веки. Свет! Вокруг стало светло, он видел. Должно быть, день клонится к вечеру. Сквозь прутья решетки пробивались сумерки, заходящее солнце окрасило узкую полоску неба в темно-сиреневый цвет. С поразительной ясностью в его сознании запечатлелись мельчайшие детали этой картины. Он прислонился горячим лбом к холодной стене, надеясь хоть немного унять нестерпимую боль. Но это не помогло, все тело его пылало, словно огромная зияющая рана.
За дверью послышался шум. Протопали кованые сапоги, пронзительно закричала женщина. Затем все стихло. Медленно темнело. Сгущались сумерки.
Когда на потолке вспыхнул свет, Брозовский отошел в дальний угол камеры.
— Смотри-ка, этот снова стоит, как ни в чем не бывало… Эй, подай голос…
— Я же говорю: у него дубовая шкура. Поливать не потребуется.
Штурмовики вытащили Брозовского из угла и объявили ему о предстоящей очередной «беседе». Держась за перила, он со стоном взобрался по лестнице. Его привели в большую комнату.
Она показалась ему знакомой. Кажется, здесь помещалась городская касса… Но ему не дали додумать. Штурмовики обрушили на Брозовского поток брани и угроз, пытаясь его запугать.
— Сегодня дело будет посерьезнее, милейший. Когда тебя начнут спрашивать, отвечай как следует.
Его поставили посреди комнаты. На стертых, усеянных бесчисленными сучками половицах виднелись большие пятна крови. Окна за деревянным барьером были завешаны толстыми шерстяными одеялами, а цветочный горшок с шарообразным кактусом, за которым кассир влюбленно ухаживал, стоял на сейфе. Перед глазами Брозовского раскачивался стальной прут, словно выискивая, куда побольнее ударить.
— Стань прямо, руки на затылок! — рявкнул ему в ухо стоявший сзади штурмовик. — Ты же сам охранял когда-то французов и знаешь, как это делается.
— В двадцать первом, во время гельцевского путча, он даже испытал это на собственной шкуре, — вставил какой-то тип с длинной лошадиной физиономией, щеголяя своей осведомленностью.
Брозовский смог поднять только правую руку.
— Начало неплохое…
Они схватили его за левую, сломанную, и вывернули кверху. От безумной боли Брозовский потерял сознание.
Когда он пришел в себя, то снова почувствовал тошноту и захлебнулся в приступе кашля. Штурмовик-санитар сунул ему под нос комок ваты, смоченный остро пахнувшей жидкостью.
— Отошел… Дурачком не прикидывайся, у нас это не пройдет, дружочек. Расскажи-ка теперь, куда вы дели знамя.
Брозовский не ответил. Он даже не взглянул на альвенслебенского управляющего. Хлестнули пощечины. Брозовский, покачнувшись, упал на колени, потом медленно поднялся. И по-прежнему молчал.
— Приведите-ка его сыночка, — приказал Лёвентин. — Это ему развяжет язык… Сейчас мы предложим тебе семейную беседу за решеткой. Такого ты еще не знаешь. Уж кто-нибудь из вас разговорится.
У Брозовского словно что-то оборвалось внутри. Пытать его мальчика… Нет, пусть лучше его самого… Он хотел было заговорить, но голосовые связки его будто заржавели.
Трое втащили Отто в комнату. Его лицо превратилось в бесформенную массу. Лишь налившиеся кровью глаза сверкали, как кипящая медь. Только по глазам узнал его отец, больше ничто не напоминало ему родного сына.
Штурмовики силой подтащили упиравшегося юношу к Лёвентину.
— Ни слова, отец… Ни слова!
— Заткнись! — Нацисты содрали с него рубашку.
Отто вырвался и стал отбиваться.
— Гад! — сдавленно прохрипел какой-то штурмовик, отлетевший к барьеру.
Нацисты гурьбой накинулись на юношу и перегнули его через деревянный барьер. Кожа на спине Отто лопнула под ударами плети. Из его груди вырвался почти животный хрип, но он не проронил ни слова.
Брозовский кинулся на мучителей. Куском проволоки они связали ему руки за спиной и ремнем перетянули горло. Он упал.
Очнулся Брозовский на полу камеры. Арестантская камера в этом городке была поистине каменным гробом, века наполнили ее гнилостным запахом и промозглой сыростью. Она сама могла бы служить орудием пытки. И все же, когда снаружи запирали дверь и Брозовский оставался один, он чувствовал, как спина его согревается на холодных камнях. Камни были человечнее.
Но мучители не оставили его в одиночестве. Открылась дверь, и к ногам Брозовского, словно мешок сырых опилок, шмякнулся Рюдигер. На полу, где он лежал, сразу появились темные пятна.
— Вы главари, и знаете все. А ну, выкладывайте!
Оба лишь холодно посмотрели на палачей. Ни один мускул не дрогнул на их лицах.
Штурмовики прикрутили Рюдигера к откидной койке у стены; они загоняли ему занозы под ногти, раздробили челюсть. И все напрасно.
Брозовского согнули дугой так, что у него затрещали суставы и хлынула кровь изо рта. Он молчал.
