Шествие замыкал Бинерт с нафабренными усами. Под руку с ним Альма Вендт. Годы не прошли для него бесследно. Новенький мундир СА еще больше подчеркивал его согнувшиеся плечи. Изысканное общество и подавляло и возвышало его одновременно. Альма надела черное платье, которое сын купил ей после похорон своего отчима. Оно было единственным у нее. Старшая дочь написала ей, что не приедет на свадьбу. Такой компании она не подходит. Младшая дочь пришла, да и то потому, что брат пригрозил; его однополчанину не хватало девушки для пары. Младшая справедливо заметила: сестра не приехала потому, что отец перевернулся бы в гробу, если б увидел ее в этом обществе.
Церемония венчания длилась недолго. Пастор сделал все, что от него требовалось по долгу службы. Переусердствовал только кистер. Звонили все колокола до единого.
Пиршество открылось в ресторане «У ратуши» с большой помпой. Альвенслебен произнес речь, в которой подчеркнул, что молодой супруг уже с юных лет присягнул на верность фюреру, несмотря на всяческие препятствия, которые ему пришлось преодолевать. Он не забывал своего долга, даже когда действовал против воли родителей, избравших ложный путь. И вот он вошел в состав элиты фюрера.
Во время речи Альвенслебена Альма незаметно ушла домой. Бинерт, обрадовавшись, что теперь ему никто не помешает, занялся напитками.
Поздней ночью на улице раздался топот и галдеж, пьяные голоса загорланили песню. Гости провожали «молодых». Самый лихой гость выбил окно в доме Брозовских.
Минна молча собрала осколки. Губы ее сжались в тонкую полоску. Она видела, как страдал муж, но помочь ему ничем не могла.
Жизнь у них стала серой. Брозовский отчаянно сопротивлялся болезни. Но однажды его подкосил страшный удар и он слег.
Гитлеровские полчища разгромили Югославию, захватили Грецию, пытались добраться до Александрии…
Брозовский сказал Вольфруму:
— Они достукаются… Вот увидишь: эти победы приведут их к гибели.
Седой, молчаливый, мрачный Вольфрум ответил:
— Теперь у них в руках вся Европа. Они собираются победить на всех фронтах, окончательно. Какие у них еще планы? На шахтах и заводах растут барачные лагеря. Миллионы угнанных в неволю иностранцев вынуждены работать на них, на войну!
Он сомневался, доживет ли до того дня, когда можно будет дышать свободно, и взглядом как бы просил у друга поддержки и совета.
А Брозовский верил: этот день непременно настанет. Не усомнился он и тогда, когда Вольфрум передал ему свой разговор с одним старым социал-демократом, работавшим в профсоюзе, человеком честным и порядочным.
— Чего ты хочешь? — сказал тот. — Мы боролись десятки лет, и безрезультатно. У нас не было единства. А теперь… Одним росчерком пера Гитлер осуществил то, чего мы столько времени добивались. За Первое мая платят предприниматели, и они обязаны оплачивать все праздничные дни; безработных нет, заработная плата растет, отпуска стали законом, рабочий приобрел вес… Мы живем…
— А война?
— Войну, можно сказать, уже выиграли!
Но не это подкосило Брозовского.
Как-то вечером к ним пришла исхудалая, совершенно подавленная женщина. На щеках ее горели лихорадочные пятна, грудь разрывалась от страшного кашля. Лицо ее покрывала мертвенная бледность. В полумраке Минна не сразу узнала Лору Рюдигер. Брозовский хотел встать, чтобы поздороваться с гостьей, но не смог. Лора сказала, что Фридриха больше нет в живых: его убили в концлагере.
Рюдигер… Это он прятал знамя на своем теле.
Никто не знал, как он умер. Всю ночь просидели Брозовский, Минна и Лора на диване. Так и застал их хмурый рассвет. Голова у Брозовского была тяжелая, сердце билось неровно, во рту пересохло, язык не слушался.
Они почувствовали себя старыми и одинокими. Минна уложила мужа в постель. Она тащила его на руках, как Вальтера в тот вечер, когда вернулась из тюрьмы.
В горячечном бреду Брозовский дрался с врагами. Срывал с себя рубашку, прятал в нее знамя, водружал его на копер Вицтумской шахты, нес его на похоронах Рюдигера, размахивал им над головами тысяч демонстрантов, заворачивался в алое полотнище, чтобы погибнуть вместе с ним, и победоносно вздымал его, когда атакующая лавина рабочих свергла фашистскую власть.
Он кричал, звал погибших товарищей. Обливаясь потом, разговаривал с ними, как если бы они сидели у него дома за столом. Рюдигер, Гаммер, Вендт…
Он обещал им, что будет ждать их. Он верит им. Он знает, что они верны партии и вместе с ним будут стоять возле знамени.
Знамя, знамя…
Перепугавшаяся Минна вызвала врача из больницы. Поджав губы врач стоял у постели Брозовского. Он знал, о каком знамени говорил больной, хотя Минна, чтобы заглушить бред мужа, разговаривала нарочито громко.
Под белым халатом врач носил на лацкане пиджака значок НСДАП. Минне было известно, что он отказался поместить в больницу работавшую в поместье польскую девушку, у которой рука попала в соломорезку: даже управляющий, без сомнения, далеко не жалостливый человек, и то возмущался поступком врача. Хотя скорее всего он жалел не пострадавшую девушку, а потерянную рабочую силу.
