— Вы неисправимые дураки, — сказал врач. — Вы поставили себя вне народа. Тот, кто теперь еще хранит эти тряпки, — безумец. Немецкие солдаты стоят в Нарвике и на Крите, движутся к Суэцкому каналу, а сегодня…
Минна невольно отступила к стене. Она почувствовала, что услышит сейчас нечто ужасное.
— …а сегодня утром, — продолжал он с ненавистью, — мы перешли русскую границу. Большевикам пришел конец. Через полтора месяца на площади у кремлевской стены будут сожжены все красные знамена мира!
— Нет!.. Ошибаетесь! Они не сгорят! Это погубит Германию…
— Фрау Брозовская! — Голос врача повысился до визга. — Я предупреждаю вас. Мы соседи, я врач, и тем не менее я предупреждаю вас!..
Когда он ушел, Минна разорвала рецепт и растоптала клочки. Она лучше знает, отчего заболел муж. Такой врач ей не нужен. Минна ругала себя за то, что вызвала его. Сама справится! Он, видите ли, предупреждает — от чего?.. Нет, сейчас уже поздно предупреждать! Они напали на Советский Союз, хотят уничтожить… Кого? Страну рабочих и крестьян, ха-ха-ха! А вдруг они сегодня или завтра придут сюда с обыском? Знамя — нет, никогда!
Минна положила мужу компресс на грудь. Пот лил с него градом. Затем обернула теплыми компрессами голени и энергично растерла все тело до красноты; припомнила старинные домашние рецепты, о которых слышала еще от бабушки. Брозовская изо всех сил боролась за здоровье мужа и выходила его.
Через три дня, хотя температура еще не спала, он открыл глаза. Взгляд его был ясен.
Минна сложила руки. Она думала о горящем Брест-Литовске, о других советских городах и селах, охваченных огнем, об ужасах новой войны, о Рюдигере и Гаммере, о Криворожском знамени…
«Пускай узнает обо всем, — решила она, — теперь это его не убьет, он одолел болезнь, ему необходимо знать».
— Нацисты вторглись в Советский Союз, — сказала Минна.
Пересохшие, потрескавшиеся губы больного раскрылись. Из груди его вырвался долгий мучительный стон, пылающее лицо побледнело. Положив руку ему на лоб, Минна почувствовала холодную кожу.
— Это будет их концом, — сказала она, — на этом они свернут себе шею.
Он сам, без ее помощи, сел в кровати. Его бугристый лоб, заросшие рыжеватой щетиной щеки, покрытый шрамами череп, полуоткрытый рот, в котором виднелось лишь несколько зубов, — все напряглось, подтянулось. Минна воочию увидела, как в нем прибывают силы.
Брозовский справился не только с болезнью, он преодолел и слабость своих разбитых суставов. Отказавшись от помощи Вольфрума, он сам надел чистую рубашку.
Он рассмеялся. Желчно, горько, язвительно, с чувством превосходства.
— Пусть попробуют! — сказал он.
Через неделю ему удалось установить первую связь. Он разыскал того горняка, который вскоре после его возвращения из Лихтенбургского лагеря сказал ему: «Подожди, ты еще нам пригодишься». Вот и дождался Брозовский своего часа. С утра до вечера он был теперь на ногах. Цонкель заявил ему, что готов сотрудничать, он даже настаивал на этом.
Четвертый год Цонкель служил в частной фирме по строительству железнодорожных путей. Работа ему давалась очень тяжело. Не имея специальности, он устроился грузчиком; в конце первого же месяца, перекладывая рельсы, он надорвался и с грыжей попал в больницу.
В ноябре ему удалось избежать отправки на восток лишь благодаря плевриту, свалившему его опять на больничную койку; Цонкель лежал с температурой сорок в тот день, когда его бригада путейщиков, включенная в состав «организации Тодт»[9], грузила в эшелон инструмент и оборудование.
Товарищи по работе писали ему из Смоленска:
«Тебе повезло, старина. Мы укладываем здесь новое полотно. Даже насыпь приходится делать заново. Мостов больше не существует, рельсы скручены, словно пружины. В общем, люфтваффе поработала что надо; такого ты еще не видал. Но и наш брат иногда взлетает здесь на небо, как, например, Франц Лютер. Он угодил киркой по партизанской мине…»
У Цонкеля побежали мурашки по спине, когда он прочитал это.
Боясь, что после выхода из больницы его немедленно мобилизуют, он еще перед тем, как врач закрыл ему бюллетень, сделал попытку устроиться в дорожную колонну Галле-Гетштедтской железной дороги. Но его туда не приняли.
— Теперь у нас все работы выполняют пленные, — сказал дорожный мастер. — Зря нам, что ли, русских навезли? Их как песчинок на дне моря. Получаем по потребности. Вот кто нам нужен, так это технический персонал. Но ведь вы не специалист… А вообще-то какой немец станет теперь вкалывать?
Из Гетштедта в Гербштедт Цонкель отправился по шпалам. Выпал снег. На путях работало более ста военнопленных. Часовые крикнули Цонкелю, чтобы он сошел с полотна. За штабелем шпал, прямо на голой земле, лежало несколько больных.
